Тонущие
Шрифт:
Воцарилась тишина, Сара ждала, пока ее слова не возымеют свое действие.
— Разумеется, я никогда не думала, что Элла в самом деле совершит что-либо подобное, — добавила она, видя, что добилась ожидаемого эффекта. — Если б я только знала, что она говорила серьезно… Вероятно, я могла бы что-то предпринять. Я бы имела возможность…
— Вы не виноваты, — мягко возразил я.
Именно это она и хотела услышать.
— Но я чувствую свою ответственность за случившееся.
— Напрасно.
Ужасно это сознавать, но я проникся к Саре сочувствием,
— Да, вы правы, — сказала она. — Я бы вряд ли смогла что-то изменить. — И Сара промокнула глаза — осторожно и изящно. — Элла никак не хотела признать, что у нее проблемы со здоровьем. Доктора в один голос твердили: нужно признать свою болезнь, прежде чем она проявит себя. Именно это Элла отказывалась делать. Она была такой упрямой. Не запирать же ее в сумасшедший дом. Что еще Александр, Памела или я могли поделать?
— Ничего, — пробормотал я, пытаясь заглушить в своем мозгу голос Эллы, доносившийся до меня из пражского кафе, с расстояния в несколько лет, не слышать ее вопроса, полного горькой иронии: «А знаешь, какую стойкую психику надо иметь, чтобы остаться в здравом уме после сеанса у авторитетного психиатра?»
— Вы сделали все, что могли, — заверил я Сару и, выговорив эту фразу, решил раз и навсегда покончить с прошлым. Я не хотел, чтобы оно продолжало мучить меня.
— Да, я понимаю, — ответила она медленно, — что не должна винить себя. Она так ревновала, Джеймс, так ужасно ревновала.
— Я знаю.
— Она рассказала вам?
— Да.
— И что же именно?
— В основном она говорила о вашей бабушке.
— И о Сетоне?
— Да.
— Элла никак не желала смириться с тем, что я больше соответствую образу владелицы замка. Она ненавидела меня за то, что я англичанка, представляете? Англичанка в том смысле, в каком она никогда не сумела бы ею стать.
Я промолчал.
— Элла ненавидела меня за то, что я понимаю этот остров так, как она никогда не смогла бы понять. И всю жизнь пыталась доказать, что может заботиться о нем лучше, чем я. А самое печальное, что она едва знала его.
— Правда?
— Она лишь изредка приезжала туда — на дни рождения, на Рождество.
Я взглянул на Сару: на глазах слезы, губы трагически искривились.
— Для Эллы это была тяжелая ответственность, — продолжала Сара. — Она очень боялась, что не сможет справиться с тяжким бременем — заботой о замке.
— Бедная Элла! — Я вспомнил, как много лет назад она плакала в башне над морем, и меня пронзило ощущение ее теплых слез на моем плече.
— Да, мне тоже было ее жалко. — Сара поджала губы. — Может, поэтому она и убила дядю Алекса на глазах целой толпы гостей. Знаете, мне кажется, Элла хотела, чтоб ее поймали.
— Зачем ей это понадобилось?
— Своим поступком она спасла себя от Сетона.
— Что вы хотите этим сказать? — удивился я, и из дальних глубин моей памяти зазвучал голос Эллы, ее слова о том, что замок не может унаследовать католик, человек, состоящий в разводе, или осужденный.
— Теперь она ни при каких обстоятельствах
— А что будет, когда умрет ваш дядя? Теперь, когда Александр мертв?
Сара пристально взглянула на меня — лицо ее было серьезно, однако в глубине голубых глаз угадывалось какое-то беспокойство.
— Он станет моим, — проговорила Сара медленно. Казалось, произнося эти слова, она ласкает каждое из них. — Остров, дом, титул, — добавила она, — все это станет моим.
— А Элла?
Сара в ответ только пожала плечами, сделавшись еще серьезнее:
— Могу я задать вам вопрос?
— Конечно.
Неторопливо, словно взвешивая каждое слово, Сара заговорила, и голос ее звучал обезоруживающе мягко:
— Вас пугает мысль о том, что Элла была сумасшедшей?
— Почему вы так думаете?
— Пугает, да? — настаивала она, не обращая внимания на мою реплику.
Я не ответил, но в наступившей тишине чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы, и, краснея, почему-то смутившись, кивнул и отвернулся.
— Впредь мы даже думать о ней не будем, — сказала Сара тихо, и в мягком голосе ее мне послышалась железная решимость.
И тогда, вглядываясь в лицо Эллы, на котором теперь сияли не зеленые, а голубые глаза и лоб был выше, чем в моих воспоминаниях, я наклонился и поцеловал эти едва знакомые губы, в которые влюбился много лет тому назад.
— Никогда, — согласился я.
Спустя полгода мы поженились.
30
Забавно: история моей жизни почти досказана, а я ни словом не помянул самый долгий ее период. Если быть точным, из моего рассказа выпали пятьдесят семь лет — именно столько продолжался наш брак с Сарой. Внушительная цифра.
Я продолжаю испытывать благодарность к Саре, потому что со старыми привычками трудно бороться. С какой стороны ни посмотри, у нас был счастливый брак. Сара проявила себя как отличная, любящая жена. Мне не составит труда заплакать на ее похоронах. Слезы сами польются из моих глаз. На следующей неделе, стоя в часовне на фамильных местах Харкортов, расположенных над головой простых прихожан, под ветхими драпировками и покрытыми паутиной сводами, я буду плакать. Прилюдно, как полагается, я буду рыдать по своей покойной жене, матери моего ребенка.
Но, оставшись в одиночестве, оплакивать я буду всех: Эллу, Эрика, Сару и самого себя. Особенно самого себя, если, конечно, сейчас — под конец жизни — позволю себе подобное проявление эгоизма. Я задержался на этом свете последним и должен продолжать жить дальше в одиночестве, и некому меня судить.
Вышедшая наружу правда, вопреки ожиданиям, не сделала меня свободным и не наделила новой жизнью. Скорее, я испытываю огромную усталость. Это был длинный день. Какая-то часть моего внутреннего «я» все еще не желает взглянуть сквозь возведенную Сарой стену в лицо правде, разрушить здание, которое она так старательно и долго возводила, а хочет по-прежнему оставаться под защитой ее лжи.