Чтение онлайн

— Не будет ли дорогой гость в обиде, если я буду откровенна?

— Не будет!— отрезал Рустам.

— Очень откровенна...

— Говори!

Амага метнула на Рустама пытливый взгляд жгуче-черных глаз и тут же притушила их блеск пушистыми ресницами. Неторопливо отпив глоточек вина, вздохнула.

— "Длинное ухо" донесло до нас невеселые вести о тебе, Рустам,— вкрадчиво сказала царица и выжидающе умолкла.Не дождавшись ответа, продолжала:— Очень невеселые, мой батыр. Говорят, ты потерял трон тиграхаудов, на который бочком влез твой кривобокий брат Зогак?— Амага вновь замолчала, ожидая реплики. Ее не последовало.— Мало того... говорят, что

ты муж Томирис только по имени?— И, нанеся этот удар, Амага залпом осушила фиалу с вином.— Или это неправда? Тогда я прикажу отрезать языки болтунам!

— У тебя отличные лазутчики, царица. Прикажи наградить их. Все сказанное тобой — правда. Говори дальше.

— Я искренне огрчена, что судьба отвернулась от величайшего из воинов, но разве нельзя при помощи богов и друзей повернуть судьбу лицом к себе? Я, царица и верховная жрица савроматов, протягиваю тебе руку дружбы, а вместе с этой рукой и стотысячную конницу, способную сдуть твоего недоношенного брата с золотого трона тиграхаудов! А царь могучих тиграхаудов заставит неверную жену мыть ему ноги!

Недоуменно подняв брови, Амага глядела на хохочущего Рустама. Тот смеялся долго, до слез. Вытирая краем дастарха-на глаза, сказал:

— Не будь в обиде, но коварства тебе не занимать, царица. Как же, обязанный тебе и обиженный массагетской царицей Рустам — царь тиграхаудов! Савроматская царица и верховная жрица может спать спокойно. Самый страшный и грозный враг взят в клещи, попробует трепыхнуться, удар с двух сторон — и конец массагетам!" Но ты просчиталась. Мало даешь! Мне Кир сулил много больше. Обещал сделать царем царей Сакистана, владыкой всех кочевых народов и твоих савроматов в том числе. При всем народе и войске царским венцом — кулахом клялся.— И, словно не замечая, как рванулась оскорбленная Амага, продолжал:— Спасибо, царица, но мне не нужна твоя стотысячная конница, достаточно было бы мне явиться с одной сотней воинов в Семиречье, чтобы трон под Зогаком зашатался. Но разве трон моя забота, когда сакам грозит смертельная опасность, когда грозный враг стоит на пороге родных степей и первый разящий удар падет на массагетов! Мне ли, воину сакской земли и защитнику, затевать мелкую свару из-за трона, когда надвигается враг на мою землю.

— Что тебе до массагетов?— выкрикнула Амага.— Они использовали твой разящий меч, ничего не дав взамен. Их царица пренебрегла тобой, быть рабыней которого мечта и счастье любой женщины на свете! Не будь жалким, Рустам. И собака уходит, когда ее прогоняют. Ты тиграхауд!

— Я связал свою судьбу с массагетами и не смогу равнодушно смотреть, как погибает родной народ. И напрасно в твоем голосе звучит жалость ко мне, я счастлив, что познал любовь к самой необыкновенной женщине, за один взгляд которой я готов отдать и жизнь, и любовь всех женщин мира.

Глаза Амаги вспыхнули и тут же погасли.

— Нет, тебе не понять меня, царица!

— Я понимаю,— тихо сказала Амага.— Но зачем мучиться и мучить ее? Ее тоже, Рустам. Разве не лучше остаться здесь?

— Не лучше!— буркнул Рустам.

Амага грустно улыбнулась и пододвинула фиалу с вином Рустаму: "Этот медведь даже не заметил моего наряда, а я так Старалась".

— Упомянув о Кире, ты забыл Зогака и... меня. Разве не заманчиво, по твоему выражению, ударом с трех сторон разом покончить: Зогаку с тобой, постоянной опасностью его трону, мне с опасной соседкой, а Кир получит дань и землю массагетов? Разве не будет с моей стороны величайшей глупостью упустить такую возможность?

— Я ничего не забываю.

Зогак не в счет, пока я жив, он на массагетов не пойдет. Конечно, не из-за братских чувств, а из страха потерять трон. В случае войны, пусть не вся, но большая часть его армии перейдет ко мне.

— Но я не рискую этим, славный Рустам.

— Да, ты не Зогак, и страх перед аланами...

— Напрасно ты пытаешься уязвить меня аланами,— гневно перебила Амага.— Савроматы уважают своих новых соплеменников, широко раздвинувших своими мечами пределы наших владений. И разве их гнев на массагетов — не правый гнев? Отец твоей Томирис изгнал аланов. Томирис убила мою предшественницу и покровительницу изгнанников царицу Ларкиан. И никто другой, как ты, Рустам, муж ненавистной им царицы массагетов, убил свято чтимого вождя и прямого потомка родона чальника аланов Батразда! Признаюсь, только окружив свой стан дружинами аорсов и сираков, я обеспечила свою безопасность. И мне ли, их царице, удерживать аланов, когда само небов лице Кира дает возможность утолить их ненасытную жажду мести? Если бы даже хотела, несмогла бы, а я не хочу. Если мужчины-цари грызутся между собой, то что говорить о соседках — царицах, нам тесно вдвоем с Томирис!

— А не думаешь ли ты, царица, что тебе будет гораздо спокойнее, если между Киром и тобой будут стоять сильные массагеты и своей грудью защищать тебя от персидского нашествия?

— Киру до меня далеко, а попробует сунуться, узнает силу савроматских мечей!

— Потому далеко, что на пути массагеты. Поможешь победить массагетов, получишь приятное соседство и останешься один на один с Киром. Если он, еще не завоевав, раздает твои владения, то, оказавшись рядом, немедля пойдет на савроматов, и тогда не помогут тебе острые мечи — неприступный Вавилон пал к его ногам, как перезревшиий гнилой плод.

— Что же, прикажешь помогать твоей рыжеволосой Томирис? — возмутилась Амага.

— Нет, такой жертвы я от тебя не прошу,— улыбнулся Рустам.— Направь гнев аланов на закат.

— На сколотов?

Рустам, в противоположность Арпаку, был чужд сентиментальных воспоминаний о родственных связях саков. Он сколотов-скифов, как и аланов, считал отрезанным ломтем.

— Зачем тебе, царица, надевать эллинское платье, побывавшее во многих руках? За Танаисом <Танаис - Дон> лежат распухшие от богатства города эллинов, где шьются эти платья и делают много других очень красивых вещей.

"Заметил все-таки!"— радостно вспыхнула Амага и подхватила:

— Которые ослепят глаза савроматов на кочевья массагетов?

— Твоя мудрость равна твоей красоте, царица!

На соколиной охоте, устроенной для Рустама, Амага была очень возбуждена. Она нервно смеялась без всякой причины. Горячила коня, то пуская его вскачь, то заставляя плясать на месте. Преувеличенно восторгалась каждым метким ударом сокола, бившего фазана на лету.

Подъехавшему Рустаму кокетливо пропела:

— А я все думаю, батыр, отпустить тебя или нет,— она как-то невесело засмеялась и вдруг сникла.

Заторопилась с окончанием охоты, которую сама же затеяла. К стану Амага мчалась впереди всех, нахлестывая и нахлестывая лошадь, словно за ней гнались злые духи.

Ноющие раны не давали сомкнуть глаз Фарнаку. Уловив чутким ухом сквозь могучий храп Рустама шорох, он насторожился и, морщась от острой боли, придвинул к себе обнаженный клинок. Увидя одинокую фигуру, тихо вошедшую в юрту, он приготовился грозно окликнуть и вдруг понял что это женщина. Фарнак затаился.