Шрифт:
1
Моя дочурка дремала на сиденье у иллюминатора в самолете компании «Бритиш Эйруэйз», ее рыжеватые кудри, обрамлявшие лицо, в беспорядке рассыпались по плечам. Их еще ни разу не стригли.
Было третье августа 1984 года.
Малышку изнурила долгая дорога. Мы выехали из Детройта в среду утром, а сейчас, когда наше путешествие близилось к концу, занимался рассвет – наступала пятница.
Мой муж Махмуди оторвался от лежавшей у него на коленях книги. Он водрузил очки на лоб, увеличенный залысинами.
– Ты бы начинала готовиться, – сказал он.
Отстегнув
Я допустила ошибку, призналась я себе. Если б только можно было сойти с самолета прямо сейчас! Я заперлась в туалете и взглянула на себя в зеркало – на меня смотрела до смерти напуганная женщина. Мне только что исполнилось тридцать девять лет – к этому возрасту следовало бы научиться устраивать свою жизнь. Как же я могла потерять контроль над ситуацией? – недоумевала я.
Я подправила косметику, стараясь сосредоточиться на том, чтобы выглядеть как можно лучше. Хоть я здесь и вопреки своей воле, ничего не поделаешь – надо держаться. Возможно, эти две недели пролетят быстро. А когда мы вернемся в Детройт, у Махтаб начнутся занятия в подготовительном классе пригородной школы, где обучение велось по методике Монтессори. Махмуди с головой уйдет в работу. Мы примемся за устройство нашего прекрасного дома. Надо только пережить эти две недели, твердила я себе.
Я порылась в сумочке в поисках плотных черных колготок, купленных по настоянию Махмуди. Натянув их, я оправила юбку строгого темно-зеленого костюма.
Еще раз взглянув на себя в зеркало, я решила, что не стану поправлять прическу. К чему эти старания? Я надела на голову плотный зеленый шарф – Махмуди сказал, что я должна проделывать это всякий раз, выходя из дому. Завязала шарф под подбородком и превратилась в старуху крестьянку.
Как быть с очками? По-моему, они мне не особенно идут. Однако в данном случае надлежало выбрать, что для меня важнее – понравиться семейству Махмуди или получше рассмотреть эту многострадальную страну? И я решила не снимать очки, тем более что шарф уже и так все испортил.
Я вернулась к своему креслу.
– Я вот что думаю, – сказал Махмуди. – Нам бы надо спрятать американские паспорта. Иначе их могут отобрать.
– Как же быть? – спросила я. Махмуди помолчал.
– Поскольку ты американка, то обыскивать будут твою сумочку. Паспорта возьму я. Меня-то вряд ли будут обшаривать.
Вероятно, муж был прав – у себя на родине он принадлежал к знатному роду, о чем свидетельствовало, в частности, его имя. Персидские имена очень многозначны, и полное имя Махмуди – Саид Бозорг Махмуди – о многом могло сказать любому иранцу. Саид – религиозный титул, указующий на то, что его носитель – как по отцовской, так и по материнской линиям – является прямым потомком Магомета. В доказательство Махмуди мог показать сложное генеалогическое древо, составленное на фарси. Родители нарекли его Бозоргом в надежде на то, что он оправдает заложенный в этом слове смысл: великий, достойный, благородный. Когда-то род носил фамилию Хаким, но Махмуди родился как раз тогда, когда шах издал указ,
К престижу фамилии добавлялся еще и престиж его диплома. Несмотря на то, что соотечественники Махмуди ненавидят американцев, они преклоняются перед американской системой образования. Как врач, прошедший профессиональную подготовку в Америке, Махмуди, несомненно, принадлежал к элите иранского общества.
Я извлекла из сумочки паспорта и отдала их Махмуди. Он спрятал их во внутренний карман пиджака.
Вскоре самолет пошел на посадку. Двигатели заметно сбавили обороты, и самолет стал резко снижаться – я видела такое впервые.
– Здесь нужна быстрая посадка – из-за гор, которые окружают город, – объяснил Махмуди.
Самолет вибрировал от чрезмерной нагрузки. Махтаб проснулась и, охваченная внезапной тревогой, сжала мне руку. Она посмотрела на меня полными страха глазами.
– Все в порядке, – сказала я, – мы скоро приземлимся.
Зачем было мне, американке, лететь туда, где американцев ненавидят больше, чем любой другой народ на земле? Зачем было мне везти свою дочь в страну, ведущую непримиримую войну с Ираком?
Я тщетно пыталась отогнать от себя мрачные предчувствия, преследовавшие меня с тех самых пор, как племянник Махмуди Маммаль Годжи предложил нам отправиться в эту поездку. При условии, что в конце концов вы вернетесь к привычной, налаженной жизни, можно вынести двухнедельное пребывание где угодно. Но меня не покидало ощущение – хотя друзья и уверяли меня в его абсурдности, – что как только Махмуди привезет нас с Махтаб в Иран, то захочет оставить там навсегда.
Да никогда он этого не сделает, уверяли меня друзья. Махмуди стал настоящим американцем. Он прожил в Соединенных Штатах двадцать лет. В Америке как вся его собственность, так и медицинская практика, то есть и настоящее, и будущее. С какой стати ему возвращаться к прошлому?
На уровне здравого смысла эти аргументы казались убедительными, но никто, кроме меня, не знал, сколь противоречива натура Махмуди. Будучи любящим мужем и отцом, Махмуди порой проявлял удивительную черствость по отношению к своей семье. Обладая блестящим умом, не был чужд темных предрассудков. В нем уживались обе культуры – восточная и западная, – но даже сам он не смог бы сказать, которая из них главенствовала в его жизни.
У Махмуди были все основания вернуться вместе с нами в Америку после двухнедельного отпуска. Равно как и все основания силой удержать нас в Иране.
Если я предвидела столь чудовищный исход, то как же могла согласиться поехать?
Махтаб.
Первые четыре года своей жизни она была счастливым, общительным, жизнерадостным ребенком, нежно привязанным ко мне, к отцу и к своему кролику – дешевой сплющенной мягкой игрушке около четырех футов длиной, в белых горошинах на зеленом фоне. На ступнях у кролика были ремешки – Махтаб всовывала в них ножки и танцевала со своим любимцем.
Махтаб.
На фарси, официальном языке Исламской Республики Иран, это слово означает «лунный свет».