Точильщик

Annotation

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович

Сергей Гусев-Оренбургский

Точильщик

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович

Точильщик

Сергей Гусев-Оренбургский

Точильщик

– - То-чить ножи, но-о-жницы!

Звонкий детский голосок звенел в утреннем воздухе, словно подпевая басовитым колокольным звонам церквей, призывавших к утрени.

– - Бри-и-твы править!

Мальчик, совсем тщедушный, с трудом тащил на себе тяжелый станок. Поднимая миловидное личико, высматривал он бойкими глазками верхние этажи домов: не позовет ли кто из темных окон?

Колокола грели:

"Дон-длинь-длон..."

А он звонко подпевал им;

– - То-чи-и-ить!

Чья-то грозная рука отдернула в нижнем этаже оконную занавеску, и в окне показалась заспанная физиономия, показывая кулак, способный сокрушить вола.

– - Я тебе дам бритвы, мер-р-завец!
– - заревела физиономия, -- покою не дают... пшшол отсюда!

Член общества защиты детей, степенно проходя к обедне, остановился на перекрестке, снял котелок и, отирая платком вспотевший лоб, наблюдал за мальчиком.

Прислушивался к его звонкому голосу.

– - Но-о-жички точить...

Член общества защиты детей подумал и сказал:

– - Эй, мальчик!

Тот, задыхаясь, поспешил к нему.

– - Точить прикажете?

– - Вижу, вижу, что еле тащишь тягу такую. Вот и думаю: надо заработок дать. Поточи-ка перочинный ножичек.

Завизжал, засвистел станок, высыпая искры.

Член общества защиты детей наблюдал за этими блестящими искрами и спрашивал от нечего делать:

– - А сколько тебе лет, мальчик?

– - Десять, дяденька.

– - Деревенский?

– - Из Мухровки, деревенский. Второй год здесь у хозяина живу. Неурожай, вишь, у тятьки-то, подряд два года, да и скотина пала. Тятька-то и поехал в Сибирь, новые места присматривать. А меня хозяину отдал, сначала на выучку, потом и за деньги.

Член общества защиты детей благочестиво вздохнул.

– - Боже, как неисповедимы пути твои!

И деловито спросил:

– - А за дорого отдал?

– - Тридцать рублей в год, и харчи хозяйские.

"Ж-ж-ж-ж", -- визжало колесо.

Маленькие искорки вылетали из-под лезвия ножичка и тотчас гасли.

– - Ну, а как, -- спрашивал член общества защиты детей, наблюдая за искорками, -- хозяин с тобой хорошо обращается? Живется тебе ничего? Не бьет тебя?

Колесо перестало визжать.

Бледное личико поднялось к спрашивающему и на серых глазках забродили слезы.

– - Не бьет?
– - переспросил он.

И улыбнулся жалкой улыбкой,

– - Как не бить... еще как бьет-то! Он умеет! Нас, мальчиков-то, у него иной раз до десятка бывает, так уж он руку себе намял: так бьет, что без памяти другой раз валяешься, а следов нет. Он иску-у-сный!

– - За что же?
– -

возмутился член общества защиты детей.

"Ж-ж-ж-ж-ж"...

Опять завизжало, засвистело колесо и полетели маленькие искорки.

– - За то, что мало приносишь... ведь, оно, конечно, день на день не приходится, -- рассуждал маленький мальчик, как большой, -- один день рубль, два... даже три заработаешь, а в другой раз и ничего! Ну, в тот день и голодный домой идешь, да знаешь, что и трепка будет...

Колесо резко остановилось.

Мальчик вскричал, с дрожащими губами:

– - Просто хоть топись другой раз... так тошно!

– - Отчего же голодный, ты говоришь?

– - Отчего!!

Лицо мальчика пылало гневом.

– - Оттого, что он выжига, старый черт... чтобы его матери на том свете горячих углей не жалели!

– - Однако, ты того...

Член общества защиты детей погрозил пальцем

– - Такому маленькому смирение подобает!

– - Да верно ж, дяденька... Ведь, мы целые дни голодные шляемся. Поноси-ка на пустое-то брюхо этакую махину, ведь в ней три пуда! Живем, как псы! Утром краюшка хлеба да чашка квасу, вечером тоже, а целый день ничего! Ну, если день удачный... забежишь трактирчик, похлебаешь чего-нибудь горячего на пятачок, на гривенничек. Да редко это случается. И следит он... оловянный глаз! Может, и сейчас где за углом стоит, наблюдает. Такой анафема! Какой, ведь, раз случай был со мной. Два дня не снедал, хожу -- ноги подкашиваются. Смотрю, заработку рупь... дай, думаю, поем... не помирать же! Захожу в трактиришко, сажусь я так-то к столу: дайте-ка щец, говорю. Подали щи... такой запах вкусный! Да не успел я ложку взять, -- шасть хозяин в трактир. Зверем смотрит, прет на меня. Хрипом хрипит.
– - "Так ты так-то?" Как ухватить меня за волосья...
– - "Так ты этак-то?" Ка-ак даст мне наотмашь изо всей силы... сам приговаривает: -- "вкусны щи? Вкусны щи на хозяйские деньги?.." В трактире все возчики да грузовщики сидели. Как поднялся весь трактир, да на него.
– - "Как ты смеешь мальчонку бить!" С кулаками наступают. Отпустил он меня. Как я выбрался из трактира, как домой добег, ничего не помню... запрятался, забился куда-то, во дворе, в угол, за доски... лежу, дрожу. Так, ведь, што ты думаешь? Нашел-таки он меня...

– - Точи, точи!
– - напомнил член общества защиты детей, -- я, ведь, к обедне тороплюсь.

Еще пуще завизжало колесо.

Как будто с гневом и ожесточением вертелось оно, извлекая искры из стали.

– - Жизнь каторжная!
– - вздохнул, как большой, маленький десятилетний ребенок, -- даже ночуем-то как псы -- в конуре: зимой и летом в сарае! Эх...

Мальчик бледно усмехнулся.

– - Ни от кого нам защиты нет!

Член общества защиты детей горестно покачал головой и промолвил со вздохом:

– - Бедные дети!

Колесо перестало визжать.

– - Готово!
– - сказал мальчик.

И подал ножичек.

– - Сколько?

– - Десять копеек.

Член общества защиты детей широко раскрыл глаза.

– - Де-е-сять копе-ек?!

– - Десять, барин.

– - Да ты, братец, в уме...а? Да я всегда пятачок плачу! Всегда пятачок... всегда! На вот, на пятачок. На! А больше не жди... Десять копеек! А? За ножичек! Да ты, братец, совсем... не в уме ты!

Член общества защиты детей даже вновь снял котелок и отер лоб, вспотевший от волнения.