The History

The history.

Пролог.

Итак. Уютно лежа, в пятницу вечером, дома – на моем любимом диванчике, недалеко от вполсилы гремящего телевизора – я, вместо того, что бы рухнуть в обморок, временно ослепнуть или стремительно сойти с ума; вместо всех этих, несомненно полезных, милых для моего организма неприятностей, я развернул-таки эту свадебную пригласительную открытку…

Нет, вру – я счастлив. Действительно счастлив! Впервые я живу в мире с самим

Встретили меня очень тепло, очень. Мне даже не дали ступить на землю – мягонько подхватили под локоточки, легонько отнесли и нежно расположили в роскошном салоне заграничного чудо(вища) – автомобиля, где меня не менее тепло встретили другие… лица, сами расположились в менее роскошном, но от того не менее заграничном авто, и кортеж тронулся, величественно -плавно набирая скорость.

Чуть утомительная дорога закончилась для меня после двух бутылок вина, паштета, чуточки икры и недолгого сна.

Встречала сама невеста. Ах! Изумительное зрелище! Изумительные последствия!

Последствия нашего диалога, разумеемся… Примерно так:

– О! Невеста! Хороша! Прекрасна! Восхитительна! А где жених?

– А ты и есть жених. – Невозмутимый с ленцой Ее ответ.

– Но… я же приглашенный. – Более глупой реплики, согласен, подать было нельзя, но я был настолько ошарашен, что ляпнул первое глупое пришедшее на язык.

– Вот именно! – Легкий триумф на Ее лице в честь моей сообразительности. – И самый дорогой наш гость. Подумать только! Ведь без тебя свадьба просто бы не состоялась! – Удрученное покачивание головой. – Ужас! (Действительно, почти непритворный ужас отразился в Ее прекрасных глазах.) Бесценный гость! И, конечно же, мы позаботимся сохранить твой покой до свадьбы как можно тщательнее.

Видимо, упоминая о МОЕМ покое, Она вовсе не имела в виду состояние моей души, и слово «покой», для них всех совершенно однозначно обозначало комнату (камеру), в которую меня ввели.

Они очень заботились о своих покоях: решетки на окнах были веселеньким продолжением решеток на стенах. Эдакое ощущение – сварили стальную клетку, а потам обложили ее кирпичом за чем-то…

Шумно поздравив с удачным выбором невесты, сопровождавшие меня детины удалились, не забыв разнообразно погромыхать, с той стороны двери, железяками многочисленных запоров.

Раздеваться и разуваться, конечно же, я не стал. Я переместился от двери к окну. Единственному в комнате окну. Шикарному панорамному окну, расположенному как раз напротив двери; гигантскому, приветливо распахнутому (там – за решеткой) в славный летний вечер. Ни у кого не хватило духу по настоящему испортить такой вид. И потому само окно было забрано решеткой светлой, титановой (почти удвоенной толщины). Весьма удачное решение, я бы сказал. Я бы добавил даже, что это выглядело… почти красиво.

Сумерки, коснувшиеся поселка, окружающих скал…

Взгрустнулось.

Университет…

Ах, Университет. Сладостные деньки.

Я был, по общему мнению: в меру красив, в меру неглуп, в меру образован, в меру обаятелен, в меру таинственен; в меру обладал в меру развитым чувством юмора. В меру безукоризненен в общении – настолько, что бы не прослыть скучным. Количество всех этих «в меру» неизъяснимым образом переходило в качество: идеал супруга-мужа – так прельщавший Университетских красавиц.

Я это знал.

И чтоб не разрушать идиллии их взглядов,

Скрывал от них свой маленький порок.

Увы! Я был не в меру непостоянен. Впрочем, этот мой небольшой секрет был общеизвестен, но о нем не было принято говорить: ни одна из претенденток на мою пожизненную верность не была настолько уверена в своей удаче, что бы, подвергая эту удачу угрозе, прямо высказаться, рискуя тем поделить свой шанс между соперницами. Кроме того… Но не будем погружаться в недра любительского психоанализа: философия тех эпох моей жизни – дело прошлое и изжитое.

Вслух я сказал только:

– Ба! Я Ее даже и пальцем не тронул (Что? В моем голосе скользнуло сожаление?!). – Задумчиво, – Видимо это-то Ее и оскорбило.

И вновь затих надолго…

В то время Она, первокурсница, казалась мне пигалицей, даже брошенный взгляд на которую считался потерянным временем. Впрочем, то существо: большеглазое, тощенькое, ужасно скованное в моем присутствии, м-м-м… даже испуганное – преобразилось в эту дерзкую, царственную красавицу, которую я видел только что перед собой. Впрочем, я с детства знаю примеры подобных метаморфоз, Ганс Христиан Андерсен: «Гадкий Утенок» – например…

Знал, но не верил. За что и поплатился… болван!

Как Она, в своей роскошной гордости, удалялась!

Стемнело. Я, вздохнув, очнулся от грез…

Она единственная тогда высказала все, глядя мне в глаза. Сказала – и исчезла. А потом я узнал, что Ей было всего четырнадцать.

Отгоняя горькие мысли, я резко мотнул головой. Вздохнул.

Ах! Да! Взглянул на потолок. Занятно: решетка была и там – оскорбление? Или комплимент?

Что ж, пора выбираться отсюда. Ну, конечно же, и так и должно было быть: по дороге в сие узилище, у меня как-то незаметно исчезли все режуще-колющие и огнеопасные предметы, вплоть до часов и носового платка.

Подошел к двери и требовательно забарабанил в нее. За ней зашевелились сразу, но открывали ее очень долго – целая «Симфония Звенящего Металла». В светящуюся расположением, сияющую вниманием физиономию (рожу) очередного громилы, я, не менее радостно велел подать мне ужин, лист бумаги, ручку, мой серебряный перстень-печатку, а так же, извинившись за назойливость, приказал к ужину добавить сигаретку и зажигалку. Я ведь был не слишком чрезмерен в своих требованиях? Не так ли?

И что же?