Чтение онлайн

Потом, когда праздновались его дни рождения и именины в Семхозе, бывало много народу. Я, помню, как-то сосчитал: там было одних только священников человек десять. Сейчас кое-кто в Церкви пребывает в заблуждении, будто он был каким-то отщепенцем, но это совсем не так. Когда те десять священников пели ему за столом "Многая лета" и величание Александру Невскому, в комнате стёкла дрожали. Эти священники тогда были ещё молоды – или ровесники отца Александра, или, может быть, несколько постарше,

но их было много, и никаких разговоров о том, что сказанное или написанное о. Александром противоречит учению Церкви, не возникало никогда. Это совершенно новое явление. На чём оно основано? Я думаю, что большинство его недоброжелателей и даже хулителей – люди совсем другого духа, пришедшие в Церковь после краха Союза и понимающие христианство, православие очень искажённо. Когда Церковь была гонима, их там не было, и дух был совсем другой. А когда она обрела свободу, они вдруг появились и занялись поиском врагов, выдавая своё мнение за позицию всей Церкви…

В мае 1967 года в Тарасовке о. Александр венчал нас с Наташей. Потом мы справляли свадьбу – рядом, в молодом лесочке, на траве. Был о. Александр и человек сорок друзей. Был и брат о. Александра – Павел, с которым я познакомился, когда он пришёл из армии, и подружился. Естественно, я знал Елену Семёновну и папу о. Александра, бывал у них в московской квартире. Владимир Григорьевич не разделял христианских взглядов, но был человек интеллигентный, доброжелательный и не был врагом религии. С моим отцом у меня были идеологические трения, а у о.

Александра – не знаю, может, когда-то и были, но вряд ли. Люди этого поколения – наших отцов – пережили сталинский террор. Я думаю, что его папа, конечно, боялся за судьбу сына, потому что помнил, что было в те годы. Одним из самых страшных для Церкви оказался 30-й год. Закрытие храмов и уничтожение священников шло параллельно с коллективизацией. Церковь была, по коммунистической доктрине, как бы вытеснена на тот свет. И чем ближе к тому свету, тем она могла существовать более легально. Скажем, храм на кладбище мог действовать, а вне кладбища это вызывало большие трудности. Пожилые люди могли быть прихожанами, молодые – нет, это была крамола, которая должна была всячески пресекаться… Тем не менее сам о.

Александр, кажется, не боялся ничего.

О нём я мог бы рассказывать долго – ведь это целая жизнь… Разве не подарок судьбы, что я в таком, можно сказать, юном возрасте (мне было 20 лет тогда) встретился с о. Александром? Конечно, я интересовался религией и до этого, добыл где-то Библию и читал, но одно дело – читать и знать Библию, другое – знать церковную традицию. Только надо понять, где собственно традиция, а где мнение автора или отдельной группы людей.

Например, я слышал, как молодой человек, православный священник, обличал

как еретика о. Александра. Он не имеет никакого права на это, потому что о.

Александр – православный протоиерей, и никакого соборного осуждения его никогда не было. Это отражение не православного, а сектантского духа, основанного ещё и на глубоком невежестве. Страшно, что такой человек становится священником, потому что у него есть подсознательное желание властвовать над душами.

Я, правда, не очень понимаю и иных прихожан, которые пытаются переложить всю ответственность за собственную жизнь на священника. Это глубоко нехристианский взгляд… Духовное лицо, священник может в чём-то помочь, но ответственности за другого человека он брать не может.

К этому могу рассказать полуанекдотический случай, произошедший при мне. Одна из прихожанок – как раз, по всей видимости, такого типа – пришла просить у о.

Александра благословения. "Отец Александр, благословите кастрировать кота…" – "Не благословлю". – "Ну как же, он может погибнуть!" – "Ну, так пускай погибнет мужчиной".

Или такое. Другая прихожанка говорит: "Ну, скажите, вот дьявол – это просто такая метафора, олицетворение пустоты? Он же не существует?" О. Александр отвечает на философский вопрос кратко: "Увы"…

Ещё раз отмечу его доброжелательность и жизнерадостность – этого почему-то не любят в священнике, предпочитая образ мрачного аскета. Но вещи аскетические, такие, как пост, который, конечно, о. Александр соблюдал, он никогда не демонстрировал. Если мы были с ним вместе где-то в гостях во время поста и там было что-то непостное на столе, он не говорил, что не ест того-то, а обращал это в шутку: "Ну, нам фигуру надо соблюдать… У нас диета", – или что-нибудь в таком роде. Как сказано в одной пьесе, серьёзное лицо – ещё не признак добродетели, и самые большие глупости делаются с этим самым выражением на лице.

В отношениях с Богом о. Александр не исключал улыбки. Он всегда подчёркивал эту сторону – а она есть и в Евангелии, и в Ветхом Завете: "Думаешь, Бог злее, чем ты? Бог-то добрее нас всех, Он Сам есть добро. Получается, ты Ему не доверяешь…" Есть ведь представление о Боге как о строгом судье, как о некой роковой силе…

У о. Александра – во всяком случае, я запомнил это – представление о Нём было совсем другое.