Терапия
Шрифт:
— Нет, ночь только началась. Давай допьем Кьянти и поиграем в монополию. Давай сделаем все, чтобы избавиться от депрессивного состояния.
Я просто рассказала ему все мое глубокое, темное дерьмо, а он хочет сыграть в монополию? Серьезно?
— Ты хочешь играть в настольную игру, которая включает серьезные стратегии, попивая?
— Конечно, звучит весело! — смеется он.
— Ты полон сюрпризов, Кингсли. Не ожидала, что в эту ночь буду играть в Boardwalk и Park Place.
***
—
Мы оба смеемся, и когда я отпиваю самый последний глоток вина, понимаю, что мы прикончили всю бутылку.
— Да, похоже, я сделала все правильно. Мне нужно в ванную. Где она? — спрашиваю я.
— По коридору и мимо шкафа, где висит твоя сумка.
— Хорошо, сейчас вернусь.
Я иду по коридору, мимо шкафа и там три двери. Я понятия не имею, какая из них является ванной комнатой, поэтому просто открываю сначала одну и щелкаю выключателем на стене. Немедленно я осознаю, что это не туалет. Похоже на кабинет или изостудию. Стены украшают красивые работы, и меня притягивают летящие везде брызги цвета. Я делаю шаг, чтобы поближе посмотреть, и вижу на полке фотографии Кингсли и красивой черноволосой женщины. На одной они держат друг друга в объятиях, на другой он целует ее в щеку.
Множество их фотографий украшает стены, стол, полки; каждый уголок в комнате наполнен их изображениями, их любовью. Мои глаза останавливаются на одном фото, где Кингсли целует ее живот, обхватив ее так, что я могу описать это только как поклонение. Ее живот выглядит нормального размера, но по тому, как он касается и целует его, можно предполагать, что изображает эта картина. Я вдруг смущена, подавлена и знаю, что должна выбраться из этой комнаты. Я не понимаю, какого черта только что видела, но знаю, что мне нужно убираться отсюда, сейчас же. Я поворачиваюсь, чтобы дойти до двери и уйти, но сталкиваюсь лицом к лицу с Кингсли.
— Что ты здесь делаешь? — спрашивает он коротко.
— Умм, прости. Я не знала, какая дверь была в ванную. Я открыла...
— Поэтому, когда ты видишь, что это не туалет, ты просто заходишь и начинаешь копаться в моих личных вещах? — спрашивает он, пронзая меня своим взглядом.
Он с ума сошел? Я не шпионю. Я не пошла сюда специально. Просто увидела проклятые фотографии.
— Я не копалась здесь, Кингсли. Не будь засранцем. Это была просто ошибка. Ради Бога, это просто комната.
Я вижу, как его кулаки сжимаются, и быстро понимаю, что нужно сделать все, что в моих силах, чтобы разрядить обстановку, и понимаю, что сказала что-то неправильное. Он действительно расстроен. Я обдумываю все варианты у себя в голове — кто она, где она сейчас, и что могло случиться, — но моя голова опустошена перед лицом его гнева.
— Это не просто комната! Это студия моей жены. Студия моей покойной жены! — кричит он на меня. И в его крике я слышу не только гнев, но и поражение, потерю.
Его покойная жена?
Ох. Мой. Бог.
— Кингсли, Я... Я... Я не знаю что сказать. Мне так жаль.
Не заботясь о том, что мне нужно пойти в ванную, я проскальзываю мимо него и иду к входной двери так быстро, как могу. Я быстро хватаю сумочку и берусь за
— Джессика, подожди, извини. Не уходи так. Пожалуйста, позволь мне объяснить, — кричит он, пока спускается вниз за мной со своего крыльца.
Я не поворачиваюсь. Просто продолжаю ставить одну ногу впереди другой.
— Джессика, пожалуйста! Ты не можешь уйти расстроенной. Мне жаль, что я отреагировал так сильно. — Я слышу его ближе, он сейчас за мной, и даже если я хочу убежать от него, от своего бардака в эмоциях, из этой запутанной ситуации, меня что-то останавливает. Вот что я всегда делаю — я убегаю. Даже если у нас с Кингсли все закончится до того, как началось, я в долгу перед собой и придерживаюсь этого. Это мой выбор, как ранее сказал Кингсли. Более того, он слышал меня, когда я вывалила все свое дерьмо на него, самое малое, что я могу сделать, это дать ему шанс сделать то же самое.
Я останавливаюсь и делаю глубокий вдох, прежде чем поворачиваюсь к нему.
— Кингсли, ты не должен мне ничего объяснять. Это не мое дело. Я не расстраиваюсь, ладно? Я просто думаю, что мне пора уйти.
Он продолжает подходить ко мне до тех пор, пока не останавливается прямо у моих ног. Он такой красавчик, но даже его привлекательная внешность не может отвлечь меня от неудобного поворота этой ночи.
— Нет, я хочу объяснить. Я хочу рассказать тебе о ней, — он делает паузу, — о Лили.
Святой ад, это какое-то безумное, тяжелое дерьмо.
Я действительно готова к этому?
Вино ударяет в голову, вызывая головокружение, и мои эмоции врезаются друг в друга на бешеной скорости, а я пытаюсь выяснить, в какую сторону идти.
— Я не знаю. Я понятия не имела, что ты был женат, или что у тебя была семья в этом доме. Я просто чувствую себя неправильно или странно. Я не знаю, — снова говорю я, нервно теребя свою сумку.
— Ты не должна чувствовать себя так. Я никогда никому не говорил о ней или о том, что случилось. Я, наконец, столкнулся с этим сегодня утром, прежде чем ты пришла, и, честно говоря, ты причина этого.
Удивленно я смотрю на него снизу вверх.
— Я причина того, что ты с этим столкнулся? Что значит причина во мне?
— Послушай, это чертовски сложная и долгая история, но то, что я проводил время с тобой на протяжении последних нескольких недель, заставило меня снова почувствовать себя живым. Я не смеялся, не чувствовал ничего, после смерти Лили. Как будто я жил жизнью, но смотрел на нее со стороны. Словно она проходила мимо меня. Потом я встретил тебя, и мы прекрасно провели время. По некоторым причинам меня тянет к тебе. Я чувствую, что у нас есть много общего. Я вижу твою боль и то, как ты возвела все эти оборонительные стены вокруг себя — это именно то, что я делаю, — его руки опущены вдоль тела, и он пожимает плечами, рассеянно покусывая нижнюю губу, прежде чем спокойно продолжить: — Сегодня я зашел в комнату Лили впервые с тех пор, как она умерла. Я оплакивал ее сегодня в первый раз, впервые оплакивал нашего будущего ребенка. Я, наконец, опустил все свои стены и позволил себе прочувствовать то, что произошло, — говорит он и смотрит на меня с печалью в своих голубых глазах.