Чтение онлайн

— Я не могу понять, когда Роджер говорит всерьез, — пожал плечами Филипп. — Кажется, что он все время над тобой издевается. Розамунда тоже это чувствует.

Сэр Бернард считал это весьма вероятным. Розамунда Мерчисон была сестрой Изабеллы и свояченицей Роджера, но и только. Розамунда втайне считала Роджера злым, тщеславным человеком, Роджер не делал никакой тайны из того, что считает Розамунду высокомерной без всяких на то оснований девицей не слишком большого ума. Сейчас, когда она жила у Ингрэмов в Хэмпстеде, лишь тактичность Изабеллы помогала поддерживать в доме сносные отношения. Наверное, сэр Бернард предпочел бы, чтобы Филипп был помолвлен

с кем-нибудь другим. Он очень любил сына и боялся, что когда он женится, навещать молодых будет не так просто. Пока характер Филиппа характеризовался честностью и настойчивостью на фоне некоторой медлительности. Но когда его окутают флюиды Розамунды, как бы Филиппу вообще не уснуть. Он взглянул на сына.

— Роджер достаточно серьезен, — сказал он. — Но он все еще надеется получить прямые результаты вместо косвенных. Он пока не понимает, что настоящий результат всегда за углом.

— За каким углом? — спросил Филипп.

— За тем, за который мы всегда вот-вот повернем — на улицу, где есть все дома, кроме того, который мы ищем. Бог мой, я становлюсь философом. Вот результат университетских обедов.

— Мне кажется, я не совсем тебя понимаю, — неуверенно сказал Филипп.

— Да это неважно, — махнул рукой сэр Бернард. — Но поверь мне, Роджер совершенно серьезен и немного несчастлив.

— Несчастлив! — удивился Филипп. — Роджер?

— Конечно, несчастлив, — кивнул сэр Бернард. — Он достаточно фанатичен, чтобы страстно верить, и недостаточно фанатичен, чтобы верить в то, во что должны верить другие. Он молод, а значит, полагает, будто его собственная вера — единственный настоящий путь к спасению, хотя он станет это отрицать, если ты его спросишь. Так что он находится в постоянном и безуспешном эмоциональном конфликте, и потому несчастлив.

— Но я не понимаю, — сказал Филипп. — Роджер никогда не ходит в церковь. Во что же он верит?

— В поэзию, — ответил сэр Бернард.

— А, в поэзию! — воскликнул Филипп. — Я думал, ты имел в виду что-то религиозное. Не понимаю, почему это поэзия должна делать его несчастным.

— А ты попробуй жить в мире, где все совершенно неискренне говорят тебе: «Не правда ли, мисс Мерчисон очаровательна!» — сухо сказал ему отец. — Или наоборот: «Не понимаю, что вы в ней находите». И тогда…

Его прервало появление в гостиной нового действующего лица.

— Привет, Иэн, — тут же переключил на него внимание сэр Бернард, — как поживает архиепископ?

Иэн Кейтнесс был приходским викарием в Йоркшире и доводился крестным отцом Филиппу. Это был высокий человек, видимо, ровесник сэра Бернарда, выглядевший так, как и должен выглядеть аскетичный священник, но скорее по чистой случайности, ибо никакой особой аскезы он не практиковал. Зато он принимал жизнь достаточно серьезно и (как часто случается) приписывал свой характер своей вере. Из-за этого он не совсем удобно чувствовал себя с людьми с иным характером, которые занимались тем же самым, и дружба с сэром Бернардом на протяжении всей жизни наверняка сохранялась потому, что тот деликатно уклонялся от обсуждения вопросов веры и церкви. Как христианин сэр Бернард наверняка невыносимо раздражал своего друга: он иногда считал его… трудно сказать кем: сам сэр Бернард иногда именовал себя неохристианином, «подразумевая, — говорил он, — как большинство нео, того, кто пользуется преимуществами, не принимая во внимание недостатки. Как неоплатоники, неотомисты или жители эпохи неолита». В тех редких случаях, когда Кейтнесс приезжал

в Лондон, он всегда останавливался в Кенсингтоне, в еще более редких случаях, когда сэр Бернард ездил в Йоркшир, он всегда ходил в церковь.

— Я весьма обеспокоен, — сказал Кейтнесс в ответ на приветствие друга. — Правительственные газеты наживают капитал на зверствах в миссиях и требуют выступления войск.

— Каких зверствах? — с удивлением спросил Филипп. — Я пару недель провел в Дорсете и совсем не видел газет.

— В Центральной Африке одновременно произошло несколько национальных восстаний, — рассеянно ответил Кейтнесс. — Погибли христианские миссионеры. Архиепископ очень обеспокоен, как бы правительство не использовало этот повод для начала военных действий.

— А почему нет? — глядя на него, сказал Филипп.

Кейтнесс резко взмахнул рукой.

— Потому что их долг — умереть, если потребуется, — сказал он, — это условие их призвания. Потому что за мучеников Церкви не должны мстить светские власти.

— Весьма необычный взгляд для Церкви, — пробормотал сэр Бернард. — Все это довольно странно. Сегодня мне сказали, что хедив [3] покинул Каир на британском военном корабле. Полагаю, это работа антропологических идолов Роджера.

— Тогда давление на Египет должно быть довольно сильным, — сказал Кейтнесс. — Ну да это не наше дело. Конечно, мы не можем возражать против шагов правительства, пока они не используют миссии как повод. Архиепископ известил общества, разославшие эти миссии, что газетам нельзя давать никакого материала — ни фотографий, ни чего-либо еще.

— Фотографии! — внезапно воскликнул сэр Бернард. — Это… ну да, конечно же. Я бы и сам вспомнил, но спасибо, Иэн, ты мне помог. — Он встал и подошел к книжному шкафу, порылся в ящике внизу и затем вернулся с несколькими старыми пожелтевшими фотографиями. Перебрав их, он выбрал один снимок и опять сел.

— Конечно, — сказал он, — я просматривал их день или два назад: это и беспокоило меня все время, пока Консидайн говорил о старцах и детях. И если это не Консидайн… пальцы у него сложены точно так же, как сегодня.

Филипп подвинулся ближе и заглянул через плечо отца. На снимке два человека, один лет семидесяти, другой лет на двадцать или около того моложе, сидели в плетеных креслах на лужайке, сзади виднелся угол веранды. Фасон одежды был поздневикторианским, и вся фотография выглядела по-викториански идиллической. Филипп не увидел в этом ничего особенного.

— Который из них твой мистер Консидайн? — спросил он.

— Тот, что справа, — ответил сэр Бернард. — Точное подобие. Когда он сегодня говорил, у него была так же вскинута голова, а пальцы вытянуты и сложены как здесь. И он ни на день не постарел.

— А кто другой? — спросил Филипп.

— Другой, — ответил сэр Бернард, откидываясь в кресле и задумчиво глядя на фотографию, — мой дед. Он умер в 1886 году.

— Гм! — сказал Филипп. — Тогда, конечно, это не может быть твой мистер Консидайн. Здесь ему на вид около пятидесяти, так что сейчас ему было бы больше ста. Наверное, его отец.