Тени предательства
Шрифт:
По космосу были разбросаны погибшие боевые корабли. Сотни, их золотые корпуса перекручены и разбиты на части, как разорванные тела. Отогнутые огромные полосы брони открывали вид на паутину помещений и переходов. Корпуса размером с гору были разделены на куски. Я словно смотрел на перемешанные останки бойни.
«Все мои братья погибли», — подумал я, и мне стало холоднее, чем за многие десятилетия. Я вспомнил Элиаса, моего настоящего брата, брата-близнеца, сорвавшегося во тьму с кончиков моих пальцев.
Недостаточно энергии… — звучали предупредительные руны.
Последние воспоминания дополнили общую картину. Я знал, куда мы направлялись:
Недостаточно энергии…
— Мы не справились, — сказал я тишине.
— … ответьте… — В шлеме прозвучал механический голос, прерываемый помехами. Мне понадобилась секунда, чтобы ответить.
— Это капитан Седьмого Легиона Полукс, — сказал я, когда дисплей шлема потускнел. Слух наполнили взрывы помех. Я чувствовал, как застывает вокруг меня доспех, его энергия окончательно истощилась. По телу начало распространяться мягкое онемение. Дисплей шлема почернел. Я почувствовал, как что-то ударило в грудь, а затем сомкнулось вокруг меня с металлическим лязгом. В темнице умирающего доспеха я чувствую себя падающим во тьму, падающим слепым и без боли, падающим как мои братья. — «Я одинок в темноте и холоде, и всегда буду».
— Ты у нас, брат, — сказал голос машинным шепотом. Казалось, он раздавался из ночи, наполненной снами о льде и мертвых кораблях, мерцающих в свете звезд.
Я знал, что оно перейдет ко мне. Я знал протокол нашего Легиона, как и любой другой, но это не лишило меня желания, чтобы все было иначе. Летописцы и итераторы упоминая о Легионес Астартес, говорят, что мы не испытываем страха, что, кроме решимости и ярости ничто не наполняет наши сердца и разумы. Об Имперских Кулаках они говорят больше: что у нас души из камня, что эмоции молчат внутри наших тел. Правда, как всегда, это то, что слова не могут описать. Если бы мы ничего не чувствовали, то проиграли в тысячах войнах, что вели во имя Императора. Без сомнения, что усмиряет смелость, наши враги вырезали бы нас множество раз. Без ярости мы бы никогда не достигли высот славы. Я не чувствую страха, но внутри меня остается что-то от него, искаженное и увядшее, его нити настроены на другие нотки. Там, где человек будет чувствовать страх, я чувствую натяжение другой эмоции, сжатой и вплетенной в мою душу процессом, который создал меня. Иногда это ярость, осторожность или холодный расчет. А иногда это трепет, слабый отголосок страха, который утрачен мною. И я почувствовал именно трепет, когда руководство флотом перешло к «Трибуну».
Они проходили мимо меня, входя по одному в помещение из гранита и бронзы. Сотня боевых командиров, готовых к битве. Замысловатые серебряные узоры переплетались на золотисто-желтой поверхности каждого доспеха, а с нагрудников и наплечников мерцала сделанная из гагата эмблема сжатого кулака. Некоторые были стариками, их лица покрывали морщины и шрамы; другие выглядели молодыми, хотя это было не так. Вот Пертинакс, смотрящий на меня зелеными механическими глазами. Рядом с ним шел Каззим, который шесть месяцев удерживал башни Велги. Здесь Яго, который сражался во время первого усмирения Луны. Рядом с ними маршалы, мастера осад и сенешали Легиона. Они вместе прошли полтысячелетия войн.
Как только все вошли, я шагнул следом и проследовал в центр зала. Адепты машин чинили мой доспех, поэтому я надел шафрановые одежды, перевязанные в поясе кроваво-красным шнуром. Я выше всех своих братьев и даже без доспеха подавлял каждого воина в комнате. В
Помещение находилось глубоко в корпусе «Трибуна», нового флагмана Карающего флота, или того, что от него осталось. Полированная бронза покрывала стены, а палуба снижалась ярусами из черного гранита. Огонь в жаровнях наполнил помещение красным светом, а на открытом пространстве в центре вращалась призрачно-зеленая проекция звезды и планет.
Тир сказал мне, что должно произойти. Он пришел посмотреть, как я восстанавливаюсь под надзором апотекариев.
— Оно перешло к тебе, Полукс, — сказал он, глядя сверху темными глазами на проницательном лице. Медицинские сервиторы зашивали кожу на левом боку тела, иначе мне пришлось бы встать, прежде чем ответить. А пока я должен был оставаться на операционном столе, где хирургические лазеры и термокаутеры восстанавливали мои раздавленные и обмороженные мышцы.
— Есть более достойные, — сказал я, не отводя взгляда. Легкая усмешка изогнула край рта Тира. Самообладание одно из первых качеств, требуемых от Имперского Кулака, и я не сомневался, что намек на насмешку Тира был сознательным. Возможно, я просто не нравился ему. Мы — братья, связанные клятвами и кровью нашего примарха, но братство не требует дружбы. По правде говоря, я не знаю о чем он думал. Я всегда был обособленным, неспособным читать мысли братьев моего Легиона. Они были непонятными для меня, а, возможно, и я для них.
Тир покачал головой, сутулые плечи терминаторского доспеха слегка пошевелились.
— Нет, брат. Ты — воспитанник Йоннада, его наследник. Примарх и Сигизмунд передали командование ему. Теперь оно твое, и ты не можешь отказаться.
Я посмотрел в глаза Тира, которые были так похожи на глаза примарха. Я говорил не из-за ложной скромности; были другие более достойные возглавить силы, которые все еще представляли пятую часть всей мощи нашего Легиона. Лучшие чем я люди пережили катастрофу флота: командиры с большим опытом кампаний, более высоким положением в списках почета и более искусные во владении оружием. Тир был одним из таких лидеров.
Я — не герой, не чемпион Легиона. Я знаю, как защищаться и нападать, как держать упорную оборону и не уступать. Ничего другого я не умею. Это все. Но мы — Имперские Кулаки и мы не можем просто отвергнуть традицию и приказ. Йоннад назначил меня преемником. Я сомневаюсь, что он задумывался над вероятностью того, что командование могло перейти ко мне так быстро. Но они вытащили меня живым из замерзших обломков, а шторм забрал моего наставника. Тир был прав; я не мог отказаться. Это был мой долг, и этот долг вел меня прихрамывающей походкой в центр круга равных мне.
Я остановился в центре зала, под вращающимся дисплеем и посмотрел вверх на лица вдоль скошенных ярусов. Из теней сверкала сотня пар глаз, глядя на меня. Я чувствовал себя глубоко почитаемым и абсолютно одиноким. Правда была в том, что я не боялся должности командующего. Йоннад был лучшим флотским командиром Легиона, а я его лучшим учеником; я командовал экспедиционными флотами и завоевательными кампаниями. Со смертью Йоннада в шторме я принял его наследие. Легион обучил и подготовил меня к этой чести, но я не желал ее.