Тень
Шрифт:
Даука нажал кнопку, охранник открыл дверь, и следователь торопливо вышел, не дожидаясь благодарности от остолбеневшего Виктора.
Вазова-Войского охватил страх. Непонятный страх. Его колотил озноб. На лбу выступила испарина, вспотело под мышками, подергивались лицевые мускулы. Когда надзиратель впустил его в камеру за матрацем и постельным бельем, которые надлежало сдать на склад, вид у Виктора был до того страшный, что даже Хулиганчик испугался.
— Что с тобой? — спросил Хулиганчик.
— Они что-то против меня замышляют, — дрожащим голосом прошептал Виктор.
— Требуй адвоката! Без адвоката держи помело на замке. — Это была вершина мудрости для Бедолаги, выше залететь
— Ну, бывай! — Виктор взвалил скатанный матрац на плечо и вышел.
Никогда еще он так не жаждал свободы, как теперь. Его отделяла от воли всего сотня-другая шагов, но он был уверен, что ему не удастся преодолеть это ничтожное расстояние, вот-вот из-за угла вынырнет Харий Даука и отошлет его назад в камеру. У следователя все козыри, ему, Виктору, некуда деться, он во власти Дауки. Тут он вспомнил один английский фильм, который смотрел как-то по телевизору. Документальный фильм о кошачьем выводке на заброшенной ферме. О том, как старый кот каждое утро обходит границы своей территории и — этому была посвящена большая часть ленты — об охоте на мышей: прыжок, хватка, игра перед насыщением. Ученые, комментировавшие фильм, сошлись во мнении, что жестокая игра с жертвой, прежде чем ее прикончить, коту биологически необходима.
А вдруг его сейчас задержат?.. За этим углом… Нет, за этим его нет, значит, за тем… Так… Мы уже во дворе… Проклятая булыжная мостовая, удивительно, что никто не сломал себе шею… Столетняя, позеленевшая кирпичная стена, известковый раствор сделал ее твердой как скала… За спиной шаги… По ту сторону забора грохочет поезд… Эх, чтоб тебе, Даука, меня не перехватить, и я за воротами… Вот был бы смех… Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!
Часовой на пышке, с которой просматривался узкий, стиснутый с двух сторон оградой коридор, а параллельно ему железнодорожные пути, — сперва растерялся, затем на всякий случай снял с плеча автомат. Он не знал, как действовать. Через тюремные ворота пропустили парня в нейлоновой спортивной куртке с капюшоном, а он пустился наутек, словно за ним гналась свора собак. На гладких камнях заскользили подошвы, он споткнулся, чуть не растянувшись во весь рост, но, чудом удержав равновесие, побежал дальше как сумасшедший.
Беглец, подумал часовой и машинально спустил предохранитель. Но почему-то беглеца никто не преследовал. Нелогично. А какой смысл бежать, если он, скажем, опаздывает: поблизости никакого транспорта…
Значит, все-таки побег?
— Стой! Стрелять буду! — крикнул часовой, но парень даже не оглянулся. Может, не слышал? Расстояние приличное.
Беглец с ходу влетел на мост и помчался галопом, расталкивая прохожих. Караульный проводил его взглядом. Хорошо, что не выстрелил. А может, плохо? Он уже ясно слышал гневный голос сержанта: «Ты что, не видел? Ты мне за это ответишь!» И свои слабые оправдания: «Откуда я знаю, что он удирал? Перелезал бы через забор, другое дело… Могли позвонить, для чего же телефон?..»
Перехватило дыхание, казалось, сердце сейчас лопнет от напряжения, а он все бежит и бежит через запущенные дворы с покосившимися дровяными сарайчиками, мимо низеньких, обшарпанных домишек. Этот район Московского предместья он знал как свои пять пальцев, пацаном нашнырялся здесь в поисках макулатуры и металлолома. В начале сороковых немцы устроили здесь еврейское гетто, хозяевам домишек в качестве компенсации предоставили квартиры в центре Риги. Еще и теперь то и дело возникали слухи, что кто-то, перестраивая дом или копаясь в огороде, наткнулся на спрятанные евреями сокровища.
Наконец у него подкосились ноги, и он прилег под забором в малиннике, напряженно вслушиваясь, нет ли за ним погони.
Вместе с дыханием к Виктору вернулась его способность рационально мыслить. Но еще звенело в ушах и дрожали руки, ясно, что надо лечить нервы, и немедленно: колонии, азартные игры и жизнь под угрозой ареста сильно их потрепали, он, оказывается, далеко не всегда способен контролировать свои поступки. А это может сыграть роковую роль, взять хотя бы последний случай. Он не должен был исчезать из поля зрения Дауки, а зачем-то исчез. Весь сегодняшний день он мог как ни в чем не бывало водить Дауку и прочих ищеек за нос, а вместо этого как последний идиот бросился наутек, буквально провоцируя следователя на новый арест.
С минуту поколебавшись, он решил идти «к цыганам». Этот его шаг должен был успокоить всполошившихся помощников следователя.
На приличном удалении от розоватого двухэтажного здания стояли светло-серые «Жигули». Когда Виктор поравнялся с машиной, мужчина за рулем небрежно закурил. Из машины торчала длинная изогнутая антенна, и Виктор уже не сомневался, что это человек Дауки. Он с трудом подавил желание дать стрекача по задним дворам и потом махнуть через железнодорожное полотно, чтобы его не смогли догнать на машине.
В нижнем этаже две женщины быстро лопотали на незнакомом языке, откуда-то доносились звуки не то магнитофона, не то радиоприемника. Сухая деревянная переборка с трухлявым опилочным наполнением пропускала звуки так же легко, как решето — воду.
Ключ был в обычном месте под стрехой, рубашки выглажены и аккуратно развешаны в шкафу. Он умылся, переоделся, заварил чай и поел. Отсчитал двадцать пять рублей из тридцати, хранившихся в шкатулке для хозяйственных расходов, хотел было написать записку, но решил, что Мария и так поймет по грязной, брошенной на табуретку сорочке, кто был в квартире.
Светло-серой машины на противоположной стороне улицы уже не было, зато на троллейбусной остановке топталась группка мужчин. Виктор продефилировал мимо, сделав вид, что никого не замечает, и тоже остановился в ожидании троллейбуса.
В центре города двое пассажиров сошли там же, где он.
Нет, на трезвую голову этого не вынести!
В небольшой и, несмотря на дневное время, битком набитой забегаловке он взял стакан крепленого вина, сел за столик и стал попивать его не спеша, мелкими глотками. Наблюдая при этом за дверьми. Тех двоих не было, люди входили и выходили, и трудно было сказать, кто следит за ним. Равным образом это могла быть и женщина, с отсутствующим видом поглощавшая у стойки сухое пирожное, и мужчина в шляпе, углубившийся будто бы в чтение брошюрки, а может быть, кто-нибудь еще.