Чтение онлайн

Каждое слово диктора сопровождалось серией картинок, показывавших в действии рекламируемые особенности корабля. Фрактальная защита вобрала в себя луч лазера толщиной с сам корабль, задержала его на полсекунды в своих внутренних пространствах и выпустила обратно; вариационная защита, насколько понял Макаров, основывалась на каком-то искажении времени и пространства — налетевший с соседней орбиты метеоритный рой пролетел сквозь корабль, оставив после себя ясно видимые следы столкновения — но самих столкновений Макаров так и не увидел. Вот это техника, подумал Макаров; но как же она летает?

Что это за четыре дорелятивистских привода?

Угадав его мысли, диктор перешел к маневренным свойствам звездолета. Сначала он долго расписывал уникальную возможность пилотажа на сверхсветовых скоростях, сопровождая свои слова показом стремительно мелькавших мимо корабля звезд и скоплений, а затем перешел к более приземленным вещам. Макаров узнал, что в обычном пространстве большинство звездолетов вынуждены использовать импульсную нуль-транспортировку, затрачивая на планетарный пилотаж до девяноста процентов всей отпущенной на рейс энергии. А вот «Стриж», оснащенный не только инерт-компенсаторами, но и принципиально новыми движителями Магнуса-Редькина, развивающими тягу в несколько миллионов тонн на килограмм собственного веса, обладал способностью разгоняться до сверхсветовых скоростей буквально за считанные минуты. В результате полетный ресурс «Стрижа» оказался практически не ограничен — пилотаж в околозвездном пространстве на прямой тяге требовал в сотни раз меньше энергии! Как бы в подтверждение слов диктора «Стриж» сорвался с места, оставив после себя россыпь световых бубликов, и на форсаже вылетел из звездной системы, совершив слалом между добрым десятком планет.

Макаров цокнул языком и мечтательно обхватил подлокотники кресла. Вот бы полетать на такой штуке, подумал он. Пилотаж на сверхсвете, планетарный пилотаж! Компенсированное ускорение в миллион «же»! Вот это я понимаю — Звездная Россия! Интересно, а у других государств Галактики есть что-то подобное?!

— Сам с собой разговариваешь? — услышал Макаров голос Калашникова.

— А? Что? — пробормотал Макаров, возвращаясь из глубин космоса к повседневной реальности. — Ты уже все?

— Все, — сказал Калашников, проведя ладонью по горлу. — Зубы как у акулы, глаза как у орла, мускулы такие, что сам себя боюсь. А ты чего здесь высмотрел?

— Да так, — пожал плечами Макаров. — То ли реклама, то ли новости техники.

— Скорее, реклама, — предположил Калашников. — Диктор твоим голосом говорил, заметил? Наверное, для большей доходчивости.

— Жаль, если реклама, — сказал Макаров, поднимаясь с кресла. — Кстати, а куда ты подевал свои синие иглы?

— Стряхнул на пол, — ответил Калашников, — он здесь по уму сделан, мусором питается. Ну что, пошли к Гринбергу? Или еще телевизор посмотрим?

Макаров отрицательно покачал головой. Хватит смотреть, подумал он. Если у них тут такая медицина, то — чем черт не шутит, глядишь, и я за штурвал попаду. Осталось только это загадочное собеседование пройти.

— Пошли, — сказал Макаров.

— Тьфу ты, черт, — ответил Калашников, глядя в телевизор.

Вместо отбывшего в дальний космический полет «Стрижа» экран показывал теперь просторную дачную веранду, освещенную золотистыми бликами заходящего солнца. В центре веранды стоял легкий деревянный

столик, вокруг располагались плетеные кресла, и на одном из них сидел, демонстративно почесывая правый рог, Михаил Аронович Гринберг. Напротив него стоял, оглаживая роскошную рыжую бороду, внушительных размеров мужчина, одетый в белую хламиду, которую так и хотелось назвать рясой.

Словом, никакой это был не экран.

— Не нужно никуда ходить, — сказал Гринберг, помахав рукой опешившему Макарову. — Воспользуемся благами цивилизации; подходите сюда, господа!

— Добрый день, — кивнул Калашников бородатому мужчине. Потом, спохватившись, представился. — Артем Калашников, безработный!

— Семен Лапин, — пробасил бородач, — куратор здешний. Пришел на вас посмотреть!

— Очень приятно, — пробормотал Макаров. — Павел Макаров. Куда нам присесть?

Гринберг отрицательно покачал головой.

— Не нужно присаживаться, — сказал он резко изменившимся тоном. Макаров нахмурился, недоумевая, что он сделал не так. Калашников на всякий случай оглянулся, обнаружил за своей спиной пахнущую свежим деревом бревенчатую стену и понимающе качнул головой.

Гринберг поднялся на ноги и подошел к Макарову вплотную. Тот заглянул Гринбергу в глаза и невольно отпрянул: глаза были красными, как у вампира. Гринберг приоткрыл рот, обнажая восемь острых клыков, и сунул руку за отворот кожаной куртки.

Не для того же они нас лечили, подумал Макаров, чтобы вот так взять и прикончить!

Гринберг вытащил из-за пазухи два тонких пластмассовых кругляша и плотно зажал их большим и указательным пальцем.

— Господин Макаров, я должен задать вам один вопрос, — сказал он предельно официальным тоном. — Предупреждаю, что от вашего ответа будет зависеть ваша дальнейшая судьба. Считаете ли вы себя разумным существом?

Макаров несколько раз моргнул и покосился на Калашникова. Тот скрестил руки на груди и с явным любопытством наблюдал за происходящим.

— Ну, считаю, — с некоторым сомнением ответил Макаров.

— В таком случае, — все тем же жестким, требовательным тоном произнес Гринберг, — скажите мне, чем разумное существо отличается от неразумного!

Макаров пожал плечами.

— Трудный вопрос, — пробормотал он. — Черт его знает!

— Черт — знает, — кивнул Гринберг. — А вот знаете ли вы?

— Ну, — нахмурился Макаров. — Разумное существо обустраивает свою жизнь, а неразумное — живет как придется…

— Достаточно, — оборвал его Гринберг. Потом перевел свой жутковатый взгляд на Калашникова. — Вы, разумеется, тоже считаете себя разумным?

— Примерно на треть, — ответил Калашников. Он выдержал паузу, дождался, когда рога Гринберга слегка шевельнутся, выдавая проснувшееся любопытство. — Треть жизни я сплю, — пояснил Калашников, — еще треть пьянствую. В остальное время я более или менее разумен. Сам проверял!

Макаров улыбнулся, Гринберг еще раз шевельнул рогами.

— И чем же вы занимаетесь, когда разумны? — спросил он.

— Наверное, это можно назвать творчеством, — предположил Калашников. — Хотя очень уж заезженный термин… Лучше будет сказать — работаю. Обустраиваю, что под руку попадется.