Чтение онлайн

— Наполнить жизнь смыслом довольно просто. Вы хотите; чтобы и в смерти тоже имелся смысл?

Луиза печально улыбнулась, глядя в свою кружку, затем подняла ее.

— Скол.

— Скол, — ответил Маркс. — Дело в том, миссис Стейнберг…

Луиза прервала его.

— Никто не называет меня так, даже молочник. Просто Луиза.

— Луиза, — послушно повторил Маркс. — Мы в расследовании тоже дошли до того места, где спрашиваем: почему? Не из-за денег же, которые были в его кошельке? Я уверен, что не из-за них. Все было спланировано, а где есть план, там работают мозги, и работают по схеме, которую знают. Меня мучит мысль: что если в плане что-то не сработало?

Возможно, в нем не ставилась цель убить. Если был план, и он не включал смерть, что же все-таки произошло? Может, он кого-то узнал? Я, возможно, ошибаюсь, Луиза, но не могу поверить, что даже закоренелому убийце захотелось бы поднять руку на такого человека, как доктор Бредли. Я уверен, что возвращение пустого кошелька и портфеля было предумышленным ходом, чтобы сбить нас со следа. Кто-то, может быть, хотел связать его имя с Анной Руссо? Если где-то произошла осечка, то что было бы, если бы все прошло по плану?

Луиза молча смотрела на него.

— Не знаю, что и сказать, — наконец вымолвила она.

— Вам и не надо ничего говорить. Просто я думаю вслух. — Маркс допил кофе и поднялся. — Вы не могли бы попросить у миссис Бредли дневник ее мужа, если мне будет позволено посмотреть его бумаги?

Несколькими минутами спустя Маркс уже сидел в кабинете Бредли. Прежде чем закрыть за собой дверь, Джанет повернулась к нему:

— Это кресло ужасно скрипит, — сказала Она. — Питер все собирался его смазать, но так и не сделал этого.

Маркс понял, что, сказав это, она с болью подумала о том, что теперь он никогда этого уже не сделает. Оставшись один, он тут же сменил кресло на стоявший у окна стул.

Сколько мальчишечьего в нем еще осталось, подумал Маркс о себе, когда взял в руки сначала одну, а потом другую книгу, лежавшие на столе, и, наконец, открыл тетрадь, служившую Бредли дневником. В кабинете ученого ему самому захотелось стать ученым. Большинство записей в дневнике были непонятны, какие-то уравнения и математические формулы. Вопросительные знаки были понятны, а сами вопросы — нет. Он вспомнил, что Стейнберг предложил выкуп за этот дневник. Вскоре с головой ушел в чтение ненаучных заметок Бредли, и тот предстал перед ним как просто человек. Каждая его запись кончалась вопросительным знаком. Маркса позабавили заметки об известном композиторе: «Сегодня вечером открыл еще один источник „Концерта для скрипки“ Бетховена. Он истинный композитор, использовавший что-то свое как источник. Но что подсказало Бетховену эту тему?»

Маркс читал дальше, ища что-то личное, заметки о семье, друзьях, коллегах, но их не было, или встречались лишь шутливые комментарии, например, в трехдневной давности заметках об Афинах. «После сегодняшней сессии Грисенко и я отправились в Плакку на поиски памятника Байрону. Все русские, каких я знал, любят посещать рынки. Я тоже люблю рынок. Мы посидели немного в небольшом парке. Я постарался объяснить Грисенко, кто такой Байрон, английский поэт, сражавшийся за Грецию в войне за независимость. Г. был весьма скептичен до этому поводу. „Англичанин? — повторял он, качая головой. — Я этому не верю“.»

В доме стояла глубокая тишина, когда Маркс закончил читать дневник Бредли. Выйдя из кабинета, он увидел Луизу, заснувшую в кресле. Сброшенные туфли небрежно валялись на ковре. Все куда-то ушли, возможно, в похоронную контору. Нагнувшись, он аккуратно поставил туфли Луизы под стул, открыл дверь и вышел. Дверь автоматически защелкнулась за ним.

В

крохотном закутке, который он называл своим кабинетом, Мазер готовился к лекции. В этой общей для всех комнате ему в сущности принадлежал лишь этот стол. Обычно сюда забегали только для того, чтобы избавиться от лишнего хлама, ненужных вещей, которым легкомысленно успели обзавестись за день, от рамки без картины, сильно испачканного галстука, который лень сдать в чистку или не сданной вовремя в библиотеку книги. Мазер уединился здесь сегодня для того, чтобы сделать заметки по викторианскому роману для учителя, согласившегося заменить его на лекции, пока Мазер будет на отпевании Питера Бредли.

Убрав со стола, он порылся на книжных полках и, найдя книгу, способную вместиться в кармане, покинул комнату с томиком стихов Одена. Он повторил то, что привык делать с детства, если хотел сосредоточиться на чем-то, — он закрыл глаза (этому научила его мать, когда он начал читать Библию), а затем наугад раскрыл книгу. Это была поэма в память о Йейтсе, которая сама по себе уже была предзнаменованием. Так непременно сказала бы его бабка. Он жадно пробежал глазами строки в поисках откровения.

«…Для него это был последний полдень, когда он был еще самим собой».

Мазер нашел то, что искал, некое поэтическое потрясение, открывшее ему истину. Пронзительная точность строк ошеломила его: смерть отнимает у человека величайший дар жизни, удивительную неповторимость человеческой личности. Он сунул томик в карман и зашагал по коридору, погруженный в свои думы, не замечая никого и не гадая о том, кто что о нем думает, не держа язвительных слов на языке, а в голове — ни единой мысли о фальши и притворстве.

Мазер ждал Анну Руссо у входа в лабораторию. По журналу прихода и ухода он проверил, что она в лаборатории. Подходил к концу последний час напряженного рабочего дня. Мазер, присев на пожарный гидрант, прислушивался к тому, как многократно усиливались уличные шумы. Зачем он позволил городу стать его тюрьмой? Причина ясна: анонимность, попытка затеряться в толпе. Словно каждый ищет этого, пока смерть, не спрашивая, бесцеремонно не выставит его напоказ, как только она одна умеет это делать. Вынув снова книжку из кармана, Мазер открыл ее. К тротуару тихо подъехала полицейская машина. Краем глаза следя за ней, Мазер делал вид, что углубился в чтение. Он догадался — это детективы, хотя никого из них не знал. Весь день он ждал, боялся и жаждал своей встречи с лейтенантом со светлыми подёрнутыми влагой глазами.

Двое детективов, выйдя из машины, даже не взглянув на Мазера, вошли в здание. Машина уехала. Через несколько минут наконец появилась Анна.

— Позвольте нести ваши книги, мисс, — промолвил Мазер, вставая.

— Эрик! — Анна все время колебалась, как обращаться к нему: Эрик или мистер Мазер. Сегодня, видимо, у нее не было колебаний.

— Я хотел бы угостить вас обедом. Мне надо с вами поговорить, — не раздумывая, сказал Мазер.

— Я грязная, — ответила Анна. — Но думаю, это не имеет значения.

— Мы все грязные, — философски заметил Мазер, — и это имеет огромное значение. Вопрос лишь в том: что с этим делать?

Они шли до угла, направляясь в сторону парка, проклятого места, ставшего для него последней чертой перед входом в ад. Через плечо Анны была перекинута сумка из грубой, плотно сплетенной шерсти в ярких тонах греческого национального флага. Если он не ошибался, сумка была из Греции.

— Давайте я понесу сумку? — снова попытался Мазер предложить свою помощь.

— Не стоит, — ответила Анна, — я привыкла.