Чтение онлайн

Петра ощутила укол забытой боли – она единственная не вынесла того груза.

Она опечалилась и разозлилась, и хотя знала, что Алай даже и не вспомнил о том эпизоде, ей захотелось сказать ему колкость в ответ.

Но он так много сделал для Боба и для нее – он спас их, привез сюда, хотя ему не нужна была помощь немусульман, поскольку его новая роль лидера мусульманского мира требовала определенной чистоты если не души, то уж наверняка окружения.

Но предложить эту помощь надо было.

– Мы тебе поможем, если ты нам позволишь.

– Поможете в чем? – спросил

Алай.

– Поможем воевать с Китаем.

– Но у нас нет планов воевать с Китаем, – сказал Алай. – Мы отменили военный джихад. Наше очищение и искупление достигаются только в душе.

– Разве все войны должны быть священными войнами?

– Нет, но грешные войны обрекают на проклятие тех, кто их ведет.

– Кто же, кроме вас, может противостоять Китаю?

– Европейцы. Североамериканцы.

– Трудно стоять тому, у кого нет спинного хребта.

– Это старые и усталые цивилизации. Мы когда-то тоже такими были. Столетия упадка и не одно горькое унизительное поражение потребовались, чтобы мы изменились и могли теперь служить Аллаху в единстве и надежде.

– И все же вы содержите армии. У вас есть сеть оперативников, которые умеют стрелять, если надо.

Алай мрачно кивнул:

– Мы готовим силы для защиты, если на нас нападут.

Петра покачала головой. Ее на миг охватила досада, потому что мир надо спасать, а похоже, что Алай и его народ отреклись от войны. Теперь досада сменилась разочарованием, поскольку ничего на самом деле не изменилось. Алай готовил войну, но собирался подождать, пока какое-нибудь нападение не превратит эту войну в «оборонительную». Она не то что не была согласна со справедливостью оборонительной войны, ее неприятно поразила фальшь притворства: он отрекается от войны, когда на самом деле ее планирует.

Или он действительно имеет в виду то, что говорит.

Ой, вряд ли.

– Ты устала, – сказал Алай. – Хотя смена часовых поясов была не слишком резкой, тебе надо отдохнуть. Я понимаю, что в полете тебе было нехорошо.

Она рассмеялась:

– У тебя был свой наблюдатель в самолете?

– Конечно, – ответил он. – Ты очень важная персона.

И почему она важна для мусульман? Они не хотят использовать ее военные таланты, а политического влияния в мире у нее нет. Значит, это из-за ребенка она такая большая ценность? Но какую же ценность может иметь ее ребенок, если он родится, для мусульманского мира?

– Мой ребенок, – сказала она, – не будет воспитан солдатом.

Алай поднял руку:

– Петра, ты спешишь с выводами. Нас ведет, смеем надеяться, Аллах. У нас нет желания отбирать твоего ребенка, и хотя мы надеемся, что когда-нибудь в этом мире детей будут воспитывать так, чтобы они знали Аллаха и служили ему, у нас нет желания отбирать твоего ребенка или удерживать его у нас.

– Его или ее, – сказала Петра, не до конца разуверенная. – Если вам не нужен наш ребенок, почему я такая важная персона?

– А ты думай как солдат, – предложил Алай. – Ты носишь то, чего больше всего желает заполучить наш злейший враг. И даже если у тебя не будет ребенка, твоя смерть – это тоже то, чего он хочет, по причинам, коренящимся

глубоко в его злобном сердце. Его потребность достать тебя делает тебя важной для тех, кто боится его и хочет заградить ему дорогу.

Петра покачала головой:

– Алай, и я, и мой ребенок можем умереть, и это будет для тебя и для твоего народа не более чем блик дальномера.

– Для нас полезно сохранять тебе жизнь, – ответил Алай.

– До чего практично. Но ведь это же не все?

– Да, – ответил Алай. – Не все.

– И ты мне не скажешь?

– Для тебя это прозвучит очень мистически.

– Неудивительно, поскольку это будут слова Халифа.

– Аллах принес в этот мир нечто новое – я имею в виду Боба, генетическую разницу между ним и остальным человечеством. Есть имамы, которые объявляют его мерзостью, зачатой во зле. Другие считают его невинной жертвой, ребенком, зачатым нормально, но измененным злой волей, который ничего не может исправить. Но есть и третьи – и их куда больше, – которые говорят, что это не могло быть сделано иначе как по воле Аллаха. Способности Боба сыграли ключевую роль в нашей победе над жукерами, значит, это воля Бога вызвала его к жизни в тот момент, когда он был нужен. А раз Бог решил принести в мир это новое, мы должны посмотреть и увидеть, позволит ли Бог распространиться его генетическим изменениям.

– Он умирает, Алай.

– Я знаю. Но разве не все мы умираем?

– Он не хотел вообще иметь детей.

– Но передумал. Воля Бога расцветает во всех сердцах.

– А если Зверь убьет нас, значит и на это будет воля Божия. Зачем стараться этому помешать?

– Потому что мои друзья меня об этом просили. Зачем ты все так усложняешь? То, чего я хочу, просто. Творить добро, когда это в моей власти, а там, где я не могу этого делать, хотя бы не вредить.

– Как это… по-гиппократовски.

– Петра, пойди отдохни, ты начинаешь собачиться.

И правда. Она была не совсем в себе, раздражалась из-за вещей, которые не могла изменить, хотела, чтобы Боб сейчас был здесь, чтобы Алай не переменился так, не был этой царственной фигурой, святым человеком.

– Тебе не нравится, кем я стал.

– Ты мысли читаешь?

– Лица. В отличие от Ахилла и Питера Виггина, я не искал этого поста. Я родом из космоса и не имею иных амбиций, кроме как вести нормальную жизнь и служить моей стране или Богу тем или иным способом. Никакая партия или фракция не ставила меня на это место.

– И как же ты оказался в этом саду, в этом кресле, если ни ты, ни кто-либо другой тебя сюда не ставил?

Ее раздражало, когда люди лгут, даже себе, о таких вещах, о которых просто нет смысла лгать.

– После русского плена меня поставили планировать маневры совместных панарабских сил, которые обучали для участия в обороне Пакистана.

Петра знала, что на самом деле эти панарабские силы готовились к обороне от Пакистана, поскольку с момента китайского вторжения в Индию пакистанское правительство готовило войну против других мусульманских государств, чтобы объединить весь исламский мир под своим правлением.