Тёмные скалы

Пролог

Свечи догорали – и в светильнике над картиной, и в канделябре на подоконнике. Охряные капли пламени расплывались перед глазами, а затем сливались в единое пятно, вычурно-размытое, словно клякса.

Виски, казалось, вот-вот взорвутся от боли. Она усиливалась с каждым проклятым днём, когда я не подходил к проклятому мольберту. Порой думалось, что проще оторвать себе голову, чем совладать с этой болью и гулом в ушах. Там бесновалось штормовое море и бог знает что ещё. Какие ещё демоны. Я и прежде не хотел этого

знать, а теперь и подавно.

Пора было покончить с этим. Со всем и сразу, господа.

Я кое-как поднялся со стула и пошёл к холсту почти вслепую; меня качало, как корабль в бурю.

Корабль!

Он был на картине – стройный двухмачтовик с тревожным кровавым заревом парусов. Я написал его самым первым; предвестника беды, посланца из бездны, готовой вот-вот поглотить стоящего на утёсе человека. Мне не нужно было видеть его лица, я помнил его в мельчайших деталях. Человек этот тотчас нарисовался перед мысленным взором: светловолосый, моложавый, улыбающийся, доверчиво распахнувший объятья морю. Едва ли он был англичанином. Когда я работал над эскизами, в мыслях навязчиво крутилось что-то нудное о Термидорианском Конвенте.

Теперь яркие паруса корабля станут символом жизни, распускающимся цветком простой человеческой радости, единения с красотой природы. Бездны не будет. Изводящего давления в висках, заставляющего выть по ночам – тоже. Аллилуйя!

Я нащупал подрамник, стиснул его крепко, до боли в суставах – и триумфально грохнул об стену. Полотно с трескучим стоном осело на паркет у ног.

Следующим умер мольберт. Я убил его одним ударом. И я убил бы любого, кто попытался бы мне помешать. Клянусь, я бы убил… я бы… я…

…я взял свечу. Кипа газет и эскизы, смятые в комья, занялись мгновенно. Да будет пламя! Огненная геенна принимала обратно в утробу отпрысков своих, и в свете огня, отразившемся на стене, я увидел чьи-то глаза – совершенно безумные, оплетённые красной паутиной лопнувших сосудов.

Да это же мои глаза!

Зеркало. Верно, там висело зеркало.

Оно показывало не единое сумасшествие. В миг предсмертия оно напомнило о том, что мне пошёл двадцатый год, только двадцатый, а дверь заперта наглухо, и ключ выброшен в окно. Был ли другой выход? Я искал его больше месяца, да так и не нашёл, а теперь думать о нём не имело смысла.

Чёрный дым наползал, душил. Я отступил назад, к окну, крепко закрытому ставнями, потом осел на пол. Почему так долго?.. Огонь был всюду, но я всё ещё дышал – с кашлем и хрипами, как из преисподней. Дышал! Сквозь шум в голове проступал другой шум. Кажется, кто-то кричал, и дверь ходила ходуном.

Секунда – и мощный поток холодного воздуха раздул пламя сильнее. Оно смотрело прямо в глаза, хохоча и кривляясь.

Меня подхватили, поволокли куда-то, с силой прижав к лицу мокрую тряпку, – вот тогда-то я понял, что значит по-настоящему задыхаться.

Потом меня швырнули оземь, и щёку грубо оцарапала мелкая галька. Пахло гарью и дождливыми сумерками, но вокруг было светло,

как днём. Чьи-то торопливые руки ощупали меня, цепко пробежались по телу сверху донизу.

– Этот живой, – прогудел бас. – И те двое тоже, только обгорели. А дому точно конец. Эй, отойдите в сторону, леди, тут не самое лучшее зрелище для дам.

Я с усилием поднял голову и увидел, что рядом корчится человек – совершенно чёрный от сажи, с обожжённым лицом. Это он тащил меня наружу?.. Людей вокруг было много: они кричали, бежали сюда со всех сторон.

– Можете встать? – надо мной нависла серая тень; приглядевшись, я опознал в ней констебля. – Дайте-ка руку. Ну, скажу я вам, мистер… Счастливчик вы, просто в рубашке родились.

Когда до меня дошёл смысл его слов, я рухнул обратно на землю и хрипло, безрадостно рассмеялся.

Глава 1

О. Нодленд, двадцать лет спустя.

Смурные облака совсем поглотили солнце, когда Марвин, свернув с тропинки вдоль пролеска, вышел на большую ровную дорогу.

Отсюда хорошо просматривался маяк Святой Анны; его башня белела вдалеке – высокая, статная. Он по праву считался достопримечательностью городка Вест-Ро наряду с георгианским особняком Эшвудов, владельцев всего западного побережья – и большей части северного. Оставшаяся четверть острова некогда принадлежала аббатству Соутбелт. Марвину ещё не доводилось бывать там, однако рассказы о руинах монастыря, даже в полуразрушенном виде не утратившем своё строгое величие, впечатляли.

Но и здесь жила особенная, не осквернённая дымным духом промышленности красота: дальний берег окаймляла зубчатая стена скал, и леса были первозданно живописны.

Марвин замедлил шаг. Пейзажи до сих пор трогали его сердце сильнее, чем что-либо – он улыбнулся, припомнив, как ребёнком сказал матушке: «Если это создал бог, то я люблю бога».

Стало совестно. Сейчас он любил бога иначе – заискивая, выслуживаясь, как умел. Отец Лоуренс не скупился на похвалу за добротную работу, но Марвину казалось, что каждое движение клюкарзы, выверенное и точное, складывалось в собственный псалом. «Посмотри, Господи, как хорош я теперь, как смирен дух мой, как неприхотлива плоть! Ты же станешь держать меня под крылом своим?..»

С залива ощутимо тянуло прохладой, но пути ещё предстояло немало – ходьба непременно согреет. Марвин прошёл пару или тройку миль, прежде чем Брайфилд-Холл предстал перед ним во всём утончённом великолепии. Подъездная аллея, огромные кованые ворота с золочёным орнаментом, трехэтажный дом белого кирпича – с виду всё было настолько безупречно, что Марвин на миг застыл в недоумении. Не то чтобы он ожидал увидеть хаос застройки, но причина, по которой его позвали сюда, казалась очевидной: управляющему требовался человек, способный приглядеть за работой столяров, декорировавших фасад. Так сказал и отец Лоуренс. Что ж…