Чтение онлайн

– Тогда лучше было бы засаду устроить…

– Кто сядет-то: мы с тобой? Дел и без того хватает. А как он появится, я сразу узнаю: у меня его телефон на прослушке, всякий разговор сразу пишется по автомату, если даже и в мое отсутствие. Ну а как только – я сразу даю сигнал, и через час тут будут все, кому следует.

– Что ж его до сих пор нет?

– Выжидает где-нибудь. Тоже, видно, не пальцем делан. Голова работает. Но мимо не пройдет – так у нас там полагают.

– Начальству виднее.

– Да и в деревне – как только увидят, что кто-то сюда сворачивает, сразу доложат.

Мне или вот тебе. Ну а ты тоже знаешь, что делать.

– Да уж не первый год замужем. Ну, вроде здесь больше делать нечего. Все посмотрели, во всем убедились.

– Как и положено. Теперь можно неделю не приходить. Стой, мы еще ставни не проверили.

– Да никто не трогал – и так видно.

– Все равно. Положено – значит надо выполнить. Давай обойдем дом еще раз.

У Джины душа ушла в пятки. Но только на миг. Она бесшумно – босиком – пробежала в кухню. Распахнула раму. Заперла ставню, сильно потянув на себя, пока не послышался негромкий щелчок: защелка сработала. Опустилась на табуретку, стараясь дышать потише. Шаги снаружи приближались, судя по хрусту, на миг замирая перед каждым окном. Вот они рядом. Ставню снаружи потрогали.

– Ну, теперь уж точно все.

И хруст опавших веток стал удаляться. На душе должно было полегчать, но Джина, машинально глянув на часы – у Люциана часы были в каждой комнате, старик, видно, следил за бегом времени, – и, напротив, встревожилась еще больше.

Потому что, судя по времени, Марик должен был уже возвращаться. Если что-то там его не задержало. Но если он наткнется на этих двух… Местный кадр может узнать его: говорят, их работа требует хорошей памяти, в том числе и зрительной. А они видели друг друга – тогда, здесь. И тогда…

Не одеваясь, даже не подумав о том, чтобы съесть что-нибудь, она сидела, почему-то не отрывая взгляда от часов – словно от них тут что-то зависело. На самом деле она не представляла, где и когда могла бы произойти неожиданная и совсем не нужная встреча Марика с его преследователями; но почему-то решила, что если ничего не произойдет, то Марик должен оказаться здесь, самое большое, через полчаса. Ну а если его не будет…

Но она и не пыталась и вовсе не хотела сейчас думать о том, что будет, если он не вернется. Как будто на этом жизнь окончилась бы. Хотя это было вовсе не так, конечно. Наверное, она боялась накликать беду, думая о ней. И, следя за стрелками, старалась вообще ни о чем не думать. Просто ждала.

И все же, когда после безуспешной попытки отворить ставню Минич тихонько постучал в нее, она вздрогнула и рывком вскочила с табуретки, как если бы это оказалось для нее совершенно неожиданным. Отворила раму и нажала на защелку, освобождая ставню.

– Не умерла со страху?

Он спросил это совершенно серьезно.

– Умерла. Здесь были…

– Прими, пожалуйста… – Он поставил набитый сидор на подоконник. – Харчей нам должно хватить на неделю. Видел я гостей. Вовремя успел залечь, не то…

– Этого я и боялась.

– Ничего. Все в порядке.

Он влез, затворил ставни.

– Завтракала?

– Что ты! Я так испугалась…

Минич принялся выгружать консервные банки, пакеты с супами, кульки с крупами.

– Варить-жарить

придется по ночам, когда дым не виден. Газа в баллоне осталось всего ничего – это для завтраков, чая-кофе. Хорошо хоть кофе у него запасен чуть ли не до конца года. Давай позавтракаем – и в койку. Или ты, может быть, выспалась?

Джина покачала головой:

– Мне еще не хватило. Но ты, наверное, устал?

Минич понял, что она имела в виду.

– Нет. Я все еще молодой и могучий. И люблю сладкое. Тебя, например.

– Знаешь, – сказала она, – а мне есть даже не очень хочется. Ты правда так проголодался?

– Я? Ничего подобного. Разве я говорил что-то подобное? Ну-ка – кто первый залезет под одеяло?

Что же: то был не худший способ заглушить волнение.

Но на этот раз почему-то не получилось того, что стало уже привычным, не теряя в то же время своей – каждый раз – новизны.

Не у него не получилось; у нее. Когда он начал разыгрывать обычную прелюдию, Джина ощутила вдруг – а вернее сказать, как раз не ощутила ничего из того букета чувств и предвкушений, какое до сих пор неизбежно возникало перед близостью. Усталость – не физическая, но нервная – и равнодушие; вот что по-прежнему лежало в груди – как будто и не живой человек и уж подавно – не желанный с первого дня знакомства лежал рядом, а… да просто никто.

Она мягко, но решительно отвела его руки. Повернулась спиной. Он, не поняв, начал было снова; она проговорила каким-то посторонним голосом:

– Прости. Не надо. Не хочу.

– Зина, что?..

– Не знаю. Устала, наверное. В другой раз.

Он лишь пожал плечами под одеялом. Женщины!

После столь важного разговора с американским коллегой российский президент снова собрал узкий круг, на сей раз, правда, несколько расширенный, чтобы довести новую задачу до руководителей.

Они выслушали президента без радости, но и без сожалений: в конце концов, никаких сверхъестественных усилий новый возможный поворот событий не требовал. Были уточняющие вопросы, однако возражений ни у кого не нашлось.

Во всяком случае – вслух никто их не высказал.

Когда президент после заключительного напутствия удалился, а совещание закончилось, его военные участники, с достойной неторопливостью продвигаясь к выходу в порядке, предусмотренном субординацией, обменялись лишь краткими репликами, в которых звучало одобрение принятых мер – что стало обычаем еще за много лет до того: только так и можно было удержаться наверху. И разъехались, ни о чем более не разговаривая и не уславливаясь.

Однако как-то так получилось, что уже через час все они – и только они – вновь собрались вместе, но не в каком-либо из их офисов, а, как ни странно, в одном из помещений спортивного клуба Министерства обороны, а именно – в тренажерном зале, который полагалось время от времени посещать всем аппаратным и штабным работникам для поддержания нужной формы. Излишне говорить о том, что, кроме них, никого в зале не оказалось, и любой, пожелавший в этот час воспользоваться им, был бы остановлен уже на самых дальних подступах и обращен в позорное бегство.