Тебе Бога хвалим!..
Шрифт:
— Послушай… — вдруг послышалось над нею. — Послушай!
Она подняла голову, — над нею стоял Амед.
— Отчего ты не молишься Иссе?.. Он, Исса, всё может… Он вдруг, если захочет, — всех нас на небо возьмёт. Он меня спас уже, и я уже обещался ему… И ещё обещаюсь… Молись, молись Иссе… Он один Сын у Аллаха… Аллах ему ни в чём не откажет. Молись, Нина Степановна, Иссе!.. Молись…
Вдруг точно какая-то мысль озарила Нину.
— Амед… стань рядом, здесь стань… На колени…
Тот опустился.
— Повторяй за мною… Слышишь, — повторяй за мною… «Верую во единого Бога Отца»…
— Верую во единого Бога…
— «Отца вседержителя, Творца
В торжественной тишине порохового погреба при колеблющемся красном пламени рокового фитиля тихо и искренно раздавались слова символа… Голос девушки из неуверенного и робкого делался всё решительнее и сильнее, — «чаю воскресения мёртвых и жизни будущего века» — она произнесла с такою восторженною радостью, что и Амеду вдруг показалось, что сердце его раскрылось чему-то светлому, яркому, бесконечному…
— Всё? — тихо спросил он. — Всё?..
Опять открылась дверь, опять вместе со светом и теплом ворвались сюда рёв и грохот остервенелого боя. В погреб вошёл священник в полном облачении — с крестом в руках. Заметив стоявшего на коленях Амеда, он тихо перекрестил его…
— Готовы? — спросил он у Брызгалова.
— Да, батюшка.
Священник подал ему крест, тот приложился, за ним подошла Нина… Амед стоял в нерешительности. Ему хотелось тоже поцеловать «Иссу распятого», но он думал, что обидит этим священника. Тот понял его колебания и, светло и радостно улыбаясь, подошёл к нему… Амеду показалось, что от креста на него повеяло какою-то чудною силою, и ему вдруг стало так радостно и покойно…
— Чу… Кажется, они близко уже…
Точно вихрь каких-то звуков, ураган целый обвил погреб… Очевидно, драка была уже внизу… Лезгины ворвались… Смятение на одну минуту показалось на лицах обречённых смерти, но священник медленно и выразительно начал читать молитву:
«Владыко Господи, Иисусе Христе, Боже мой! Твоего ради страдания на кресте и погребения, не остави меня в гресех погибнути, зане же зело грешен есмь; но, по множеству щедрот Твоих, очисти вся беззакония моя и даждь ми Твоим заступлением без напасти препроводити живот мой и радости святых причастника мя быти сподоби, яко благ и человеколюбец. Аминь»…
Бой давно шёл на стенах крепости… Лезгины теперь уже не обращали внимания на сотни своих, падавших вниз под ударами штыков, которыми пока ещё работали ослабевшие руки. Сегодня — конец газавату, сегодня — великое торжество Пророка над неверными, возвещённое имаму. Сегодня горсть богатырей, столько времени сопротивлявшихся неудержимому напору горных кланов, падёт под ударами освящённых шашек воинов Аллаха… И новые, и новые кланы бросались на многострадальные стены… Точно львы отбивались Незамай-Козёл и Кнаус… Роговой давно уже лежал, раскинув руки у орудий и недвижным взглядом остеклевших глаз пристально и упорно всматривался в серое, пасмурное небо… Левченко тоже убит!.. Он напоследок переколол штыком набрасывавшихся на него дидойцев, но как-то штык встретил медную бляху от пояса и сломался… Он перевернул ружьё и отбивался прикладом, чувствуя, что силы его оставляют. В его измождённом теле всё больше и больше гасло боевое воодушевление. Старик чувствовал, что ему делается как-то «всё равно»… Смерть стояла рядом… Он сердцем её чуял и был готов… Раскроив череп набросившемуся на него горцу, он вдруг бросил ружьё и только и успел сказать: «Господи!», как острая шашка лезгинского джигита снесла его усталую голову… Неудержимым потоком «орда» пролилась
В это время Брызгалов размахивал фитилём, желая раздуть его.
Нина, сжав глаза и не замечая, что её рука осталась в руке Амеда, ждала смерти, священник тихо читал: «Со духи праведных скончавшихся, души рабов Твоих, Спасе, упокой, сохраняя их в блаженной жизни, яже у Тебя, человеколюбче»… Мехтулин, обернувшись лицом к Мекке, тоже замер. Тьма погреба то рассеивалась, когда фитиль вспыхивал, то вновь сгущалась, когда язык его, казалось, падал и курился одним чадом… «Пора»… — проговорил про себя Брызгалов… Но вдруг широко распахнулись двери погреба, вместе со светом, ворвавшимся снаружи, в них показался Незамай-Козёл…
— Степан Фёдорович… Ура! Ура! Ура!.. Спасены!..
«С ума сошёл!..» — мелькнуло в голове у Брызгалова.
— Спасены!.. — кричал позади Кнаус. — Лезгины бегут по всей линии. Посмотрите сами…
Он бросился и стал целовать руки у Нины, у священника. Брызгалов, не выпуская из рук фитиля, выбежал… Он ничего не мог ещё сообразить… Но одушевлённое ура неслось отовсюду, со стен, с башен… со двора… Вон в углу не успевшие выскочить лезгины, скучились как стадо баранов и отбиваются!.. Вон какой-то джигит, с криком, сам отчаянно бросается со стены вниз и плашмя падает на камни без стона…
— Что такое? Что случилось?..
С окрестных гор дымятся тревожные сигналы — в аулах зажгли столбы, обёрнутые соломой.
— Что такое случилось, что? — всходит комендант на стены.
Полуумирающие, обессиленные защитники ничего не понимают.
— Тут… вот… дрались мы. Вдруг крики у них…
— Какие крики?
— Оттуда с гор прискакали какие-то… Орут что-то, вся орда и унеслась прочь…
Степан Фёдорович смотрит в долину, — Бог знает, что там творится…
Массы андийцев, дидойцев, салтинцев, конных и пеших смешались в одно марево, и все стремятся назад в горы… Расстояние между ними и крепостью растёт и растёт. В паническом страхе, сломя голову, несутся они в ущелья, на пути, ведущие назад в горные узлы таинственного Дагестана… Казалось, что невидимые силы гонят их прочь отсюда, от этих многострадальных стен и башен…
— Я знал, что это так будет… Я сказал Нине: «Нина молись Иссе! Исса всё может!»
— Да, но в чём дело?
И вдруг безумная радость охватила Брызгалова.
— Неужели всё спасено?.. И честь, и крепость, его крепость… Неужели же опасности нет?..
Вон к нему ведут какого-то наиба… Видимое дело, в плен взяли.
— Ты кто? — спрашивает его Брызгалов.
— Салтинец…
— Как тебя звать?
— Наиб… Джансеид!
— Такой молодой и уж наиб?..
— Имам на днях пожаловал…
— Отчего вы бежали все?
— Судьба, кысмет! Аллах послал победу русским… В ту минуту, когда мы уже были в крепости, когда вам грозила смерть, прискакали к нам вестники, много вестников из наших аулов… И по всем горам загорелись сигнальные шесты… Ваши ворвались в самое сердце Аварии… Салты взято и сожжено… Наших режут… Аулы приносят там покорность…
Брызгалову вдруг захотелось обнять этого «врага»…
— Наши кинулись назад в горы… защищать свои сакли и семьи… У меня тоже была… Что теперь с нею?.. — сам про себя вдруг прошептал Джансеид.