Чтение онлайн

Воскресным утром Джуд разбудил стук дождевых капель по стеклу. Она села в постели, изнемогая от одиночества. Попыталась читать детектив, но вскоре оделась и спустилась вниз. Оказалось, в доме никого нет, кроме собак. Все семейство отправилось в церковь. В столовой на столе лежала записка от Шанталь, где аккуратным почерком было написано, что к ленчу придет только она: остальные приглашены в гости. Джуд позавтракала, пролистала вчерашние газеты и, поскольку делать больше было нечего, устроилась в библиотеке и продолжила перепечатывать мемуары Эстер. Как всегда, погружаясь в работу, Джуд чувствовала, что ей становится легче.

Со

временем мы с отцом стали еще ближе. Очень часто он оставался таким, как всегда: скрытным, одиноким, отчужденным. Он по-прежнему надолго исчезал в мастерской или запирался в кабинете, забывая о еде. Но иногда внезапно говорил: «Послушай это», — и читал отрывок из какой-то книги о Млечном Пути, когда молоко, брызнувшее из груди богини Геры, разлилось по небу, или о новейшем методе вычисления температуры Солнца. Вокруг нас вырастали книжные башни, и отец порой казался мне кем-то вроде древнего алхимика. Его инструменты были похожи на мусор, выброшенный прибоем из моря книг и бумаг.

Никому не позволялось что-то передвигать. Бетси было приказано приносить еду, но и только. Убирать не разрешалось. Одной мне доверялось иногда вытирать пыль, при условии, что потом все будет ставиться на прежние места.

— Иначе, — ворчал отец, — все потеряется безвозвратно.

— Отец, нам нужно больше полок, — вздохнула я однажды, когда он попросил меня найти руководство по оптике, и пришлось передвинуть не менее двадцати книг, чтобы его отыскать.

Отец огляделся, моргая, как ослепленная светом сова, словно никогда раньше не видел комнату: темное помещение в глубине дома, окнами на конюшню. Отец однажды сказал, что выбрал ее в детстве, потому что больше она никому не была нужна.

— Отец, если мы выберем для библиотеки комнату побольше? — взволнованно спросила я.

— И где будет эта библиотека? — Он нахмурился. Позже, обдумывая эту идею, я, бродя по дому, зашла в комнату, где почти не бывала раньше. Она находилась в передней части здания, окнами на парк. Похоже, у комнаты не было определенного назначения, но здесь стояли элегантный камин, большой пустой деревянный сундук и пьедестал с бюстом Сократа. Это было нечто вроде приемной, где посетителям определенного класса, посыльному с письмом, например, приказывали подождать хозяина. Я сразу увидела причину ее заброшенности: одна стена слегка выгибалась наружу: трудно сказать — для практической цели или в результате ошибки архитектора.

Мраморный пол, выложенный рисунком-овалом, так и просился быть окантованным… например, стеллажами с книгами. Я подошла к окну. На сердце стало легче при виде леса. Солнце ушло с безоблачного неба. Я надеялась увидеть башню, выглядывающую над верхушками деревьев.

Я повернулась и еще раз осмотрела комнату. И на меня словно откровение снизошло: сразу поняла, какой она должна быть. Устроим здесь библиотеку и заодно разрешим проблему выгнутой стены. Овал! Здесь будет овал! Нужно немедленно поговорить с отцом.

Шум мотора врезался в раздумья Джуд, как нож, располосовавший картину. Она пребывала в восемнадцатом веке, вместе с Эстер, и видела комнату, какой она была до перемен. Подумать только, все это сделала Эстер…

Послышался голос Шанталь, она здоровалась с собаками. Вскоре дверь библиотеки открылась.

— Джуд! — воскликнула Шанталь. — Так и думала, что найду вас здесь! Вы много работаете, дорогая. Все в порядке? Или я помешала?

— Вовсе нет, —

заверила Джуд.

Сожаление из-за утерянного момента было напрочь стерто желанием поделиться новым открытием.

— Напротив, вы пришли в самый подходящий момент. — Она показала бумаги Эстер. — Она описывает, как была создана библиотека. Похоже, все это ее идея.

Шанталь устроилась рядом с Джуд, которая перечитала уже напечатанное и пыталась разобрать следующую часть дневника Эстер.

Долго убеждать отца не пришлось. Я объяснила свой замысел, и моя уверенность росла с каждым словом. К следующей весне, в тысяча семьсот семьдесят четвертом году, архитектор представил планы овальной комнаты, и работа началась. Скоро Старбро-Холл попал в осаду телег, привозящих песок и выдержанное дерево и увозящих мусор и куски штукатурки. Из деревни прибыло с полдюжины рабочих. Отец нашел талантливых ремесленников, только что закончивших новые здания в Холкэм-Холле. Все они разносили грязь по коридорам, где мистер Корбетт разложил тряпичные коврики. Скоро все мы задыхались от запаха мела. Мы с Бетси клялись, что в еде полно пыли, но миссис Годстоун оскорбилась нашими жалобами, а мистер Корбетт велел нам помолчать.

В конце концов стук молотков и крики рабочих выгнали отца из дома. Он по нескольку дней жил в башне и даже спал в комнатке на маленьком матрасе. А мне пришлось вести переговоры с архитектором, мистером Гиббонсом, добрым, мягким человеком, имевшим дочь, почти мою ровесницу. Он подробно обсуждал со мной дела и при этом был неизменно вежлив и спокоен. Это радовало меня и удивляло. Никто вне дома не обращался со мной с таким уважением, и я буквально расцветала под грузом своих новых обязанностей. А вот мистер Тротвуд, управляющий отца, намеренно игнорировал все указания, которые я давала рабочим, явно намереваясь унизить меня. Но я научилась избегать его: передавала мои пожелания через мистера Гиббонса или десятника.

Так прошло несколько месяцев, и я заметила, как изменилось отношение миссис Годстоун и мистера Корбетта ко мне. Они оставались вежливыми и любезными, но между нами росла пропасть, и настало время, когда я обедала уже не с ними, а с отцом или, если его не было, — в одиночестве в большой столовой. Даже Сьюзен обращалась ко мне исключительно «мисс Эстер», что больно ранило. Она уже много лет не делила со мной постель, потому что кошмары мне больше не снились. Я уже не маленькая девочка, которая нуждается в утешениях… это правда, но теперь она стучалась, прежде чем войти.

— Вы становитесь женщиной, — произнесла она однажды, помогая мне одеваться к обеду. — Нет, вы леди и к тому же красавица.

Я видела в ее глазах прежнюю любовь, но все же что-то важное изменилось. Отец считал меня своей дочерью, мисс Уикем, и слуги вели себя соответственно.

Сначала я чувствовала себя ужасно одинокой, когда мой старый друг Мэтт при виде меня стал вежливо касаться козырька кепки. Мы вели себя друг с другом застенчиво, сознавая, что становимся взрослыми. В четырнадцать лет мы больше не играли в песочек, да и не хотели этого. Он целыми днями трудился с отцом и ходил в грязной поношенной одежде. Я одевалась аккуратно и по моде. Его руки были покрыты мозолями, под ногтями чернела грязь, а мои были чистыми и белыми. В праздники и воскресные дни он, по слухам, встречался на деревенской площади с другими парнями. Они пили слишком много эля и задевали местных девушек. Мы уже давно не ходили в лес вместе и при встрече почти не разговаривали. Иногда это печалило меня, потому что хотелось иметь друга-ровесника.