Чтение онлайн

Только когда я, наконец, вошла в свою комнату и плотно закрыла дверь, я почувствовала себя в безопасности и вспомнила о подарке. Гребни плотно держались в волосах. С облегчением я выдернула их и швырнула на постель. А сделав это, сама удивилась своей запальчивости.

Я готова была растерзать эти гребни, словно они были во всем виноваты, хотя они безропотно лежали на покрывале, не способные причинить вред. Но я их почему-то боялась.

Постепенно я успокоилась и снова могла рассуждать хладнокровно. Теперь я испытывала только смущение

от осознания своего глупого поведения.

Мне было непонятно, что привело меня в состояние такого смятения и неистовства. Это не было отвращение к нему. Он всегда казался мне привлекательным. И не возмущение его характером — я всегда считала, что он сам страдает от своей несговорчивости. Мне даже отчасти было жаль его. За многие качества я его глубоко уважала, ибо ему нельзя было отказать в уме, прекрасных манерах — когда возникали соответствующие обстоятельства — и он так старался быть хорошим отцом для Клариссы.

Я не находила ни объяснения, ни оправдания своему поведению. Если мне так неприятны его ухаживания, достаточно было сказать и попросить его вести себя корректно.

Но в глубине души я знала, что если сейчас он постучит в мою дверь, я не смогу вести себя ни более спокойно, ни более разумно.

Ночью я плохо спала и утром встала в плохом настроении. С ужасом подумала о встрече с лордом Вульфберном, но решила, что верну ему гребни, не откладывая на другой день.

Посмотревшись в зеркало, я остервенело закрутила привычный узел на затылке и затянула спускавшиеся на лоб завитки с такой силой, что заболела кожа у корней волос.

Открыв платяной шкаф, выбрала самое невзрачное платье и была очень огорчена, когда убедилась, что оно не прибавило мне авторитетного вида. Оно было слишком женственным и слишком нежного цвета. Оставалось надеть черное траурное; но это означало бы расстроить Клариссу. Пришлось оставить то, в котором я была, и утешиться мыслью, что другие в данной ситуации были бы еще хуже.

В учебной комнате я появилась поздно и в плохом настроении. Кларисса что-то чертила, сосредоточенно склонившись над альбомом, выпятив губки от напряжения. Рука ее, зажав грифель, короткими быстрыми движениями скользила по странице.

— Доброе утро, Кларисса, Матильда, — сказала я. Мне казалось, что она слышала, как я зашла, но при звуках моего голоса она вскочила и поспешно закрыла альбом, чтобы скрыть набросок.

— Ты не хочешь показать мне рисунок? — спросила я, стараясь не высказывать особого интереса. — Раньше ты не прятала от меня свои работы.

Она колебалась.

— Не стоит, если сомневаешься. Она сосредоточенно думала.

— Это Матильда не хочет, чтобы я показывала, — сказала она с неохотой.

— Значит, нужно спросить разрешение у Матильды, если ты все-таки хочешь показать мне альбом.

Я ожидала, что она начнет шептать на ухо кукле, потом сделает вид, что слушает ее ответ, но она продолжала сидеть за столом, болтая ногами и опустив глаза, так похожие на глаза отца.

— Можешь просто

описать свой рисунок, я смогу представить его себе.

Она решительно отказалась, что меня еще больше удивило, так как она никогда не была упрямым ребенком.

Тут же поняв, что отказ может обидеть меня, она сказала:

— Это секрет. Его знаем только Матильда и я. Мы дали друг другу обещание, что никому не скажем, но это было до Вашего приезда, Джессами.

Я улыбнулась.

— Матильда сказала тебе, что мне можно доверять?

— Она сказала, что мы можем нарисовать картину, это ведь не то же самое, что рассказать.

— Нет, конечно, — подтвердила я, уверенная, что именно это ей хотелось услышать.

Кларисса кивнула.

— Я тоже так думала, но…

Машинально она наклонилась ближе ко мне. Ей отчаянноч хотелось о чем-то рассказать, но она не решалась легко расстаться с тайной, которую хранила долгое время. На лице была написана напряженная внутренняя борьба, пальцы ее нервно теребили альбом. Я не могла позволить ей находиться в таком состоянии, зная, что оно может плохо отразиться на ее здоровье.

— Не волнуйся, покажешь в другой раз, когда захочешь. А теперь вымой руки и начнем заниматься.

Она охотно согласилась и выбежала из комнаты, облегченно вздохнув; это напомнило о моем вчерашнем бегстве из гостиной. Я дала себе молчаливое обещание не ставить ее больше в такое положение, как бы глубоко ни была уверенность, что она должна довериться мне.

Конечно, можно было самой посмотреть в альбом, но это означало обмануть ее доверие. Это могло принести больше вреда, чем пользы. Я решила, что нужно сохранять терпение. Терпение и решимость. Мне это всегда удавалось.

Через несколько минут Кларисса вернулась с чисто вымытыми руками, если не считать серых полосок под ногтями. Она весело сказала: «Доброе утро», словно мы еще не виделись с утра, и заняла свое место.

Я вспомнила, что она ни разу не спросила о Пенгли после нашего недавнего визита. Уже во второй раз я убедилась — она может забывать то, чего не хочет помнить. Эта способность мне показалась несколько странной для ребенка. В конечном итоге такая привычка могла в дальнейшем принести вред.

Но во время занятий Кларисса была более внимательна, чем я. Я даже подозревала, что она очень удивилась, слыша, как я несколько раз запнулась посреди предложения и не всегда могла расслышать ее вопрос.

— Вы нездоровы, Джессами? — спросила она, когда я снова забыла, чем мы занимались.

— Нет, я чувствую себя хорошо — заверила я.

— Вы выглядите не так, как обычно, — продолжала она. — Я подумала об этом, когда Вы пришли, и теперь…

— Что теперь?

— Вы кажетесь… — она не могла найти нужное слово.

— Озабоченной, — подсказала я. — Это значит, что я думаю о чем-то другом.

Она кивнула.

— Наверное, ты права. Но тебя это не должно беспокоить. Я же здорова.