Чтение онлайн

— Да, мы тут же взяли ее, потому что на живого орла падка публика. Уже давно существует поверье, будто Шлавино превратил графа Эдельмута в орла. Эта пьеса невообразимо хорошо пошла с самого начала, а роль орла исполнял Хенрик. Теперь ее исполняет живой орел. Денег сразу прибавилось. Публику это, знаешь ли, впечатляет. Некоторые даже думают, что орел — и есть тот самый граф Эдельмут. Представляешь, сколько мы за один показ собирать стали?

— А что, если это и в самом деле — граф Эдельмут? — предположил Пауль.

—

Хе-хе-хе… — Понс потрепал Пауля по вихрам. — Да ты мальчишка с воображением! — Посмотрел, прищурясь. Вдруг предложил: — А что — можешь изобразить старушку-нищую?

Пауль не растерялся. Сгорбился, опустил углы рта, скосил глаза куда-то на пол и вбок и, сцепив руки на груди, прошаркал от одного колеса театральной повозки к другому.

— Ха!.. Хорошо. А святого Гаврика, что на паперти сидит целыми днями?

Пауль тут же изменился в лице. Сел калачиком, скрестил руки — и, дико таращась по сторонам, принялся тыкать кукишем вправо, влево, вверх, вниз…

Бородатый директор покатился со смеху.

— А купца? — просил.

— …а монаха?

— …а ростовщика?

— …а пьяного подмастерье?

Пауль изображал на удивление похоже. На смешные кривлянья мальчика начал собираться народ. Сами комедианты хлопали. Директор смеялся. Потом хлопнул по плечу:

— А что, пойдешь в мою труппу? После того как заболел мой племянник, и мы вынуждены были оставить его дома, «святую Эвелину» играет теперь моя жена. А это, понимаешь, не так сильно впечатляет. Да и старый Хенрик болен. А? Честное слово…

Пауль сразу стал серьезен.

— Премного благодарен за предложение. Но не могу. У меня две сестренки.

— Сироты вы, что ли?

— Сироты.

— Они такие же лицедейки, как ты?

Тут Пауль проявил все свое актерское дарование. Прыснул со смеху, закрывшись рукавом:

— Скажете тоже — «такие же»! Да я им в подметки не гожусь!

— Ну так приводи их с собой.

Девочки поняли все с первого слова. Вскочив, в волнении опрокинули корзину с лесными орехами, что собирали весь день.

— Боже, как просто!..

— Пресвятая Дева!..

— Бедный граф Эдельмут!..

— Томится в темнице!..

— В клетке у актеров!..

— А мы как в воду смотрели!..

— Ну ничего, теперь мы его спасем!

Забегали, засуетились. Лазая меж ворсистых орехов, валявшихся теперь по всему полу, собирали котомки с одеждой. Руки дрожали, сердца колотились. И радостно, и тревожно: вот он, миг, которого ждали так долго. Там, в фургоне у бродячих актеров, так близко… Ох! Все сходилось: и орел, и темница. А главное — чуяло сердце!

Спотыкаясь об орехи и падая друг на друга, собирали вещи. Впрочем, дело это было быстрое, поскольку всей одежды у девочек было немного: у Эвелины — платок с синими цветочками, а у Марион — платок с желтыми цветочками. Сюда же кусок сыра, ложка, кружка

и… вы уж простите, голова матушки Молотильник.

Да, так получилось, что голова настоятельницы Молотильник осталась в собственности у Эвелины. Нисколько не раздумывая, Бартоломеус, уезжая, по первой же просьбе девочки отдал ей полюбившуюся голову.

Трудно сказать — почему полюбившуюся. Ведь за все десять лет, проведенные Эвелиной в монастыре, девочка ни разу не получила от настоятельницы ни ласки, ни доброго слова… Хотя, знаете, может быть, именно поэтому. Подумайте-ка: нынешняя голова никогда не бранила девочку, не называла ее «мерзкой тварью» и не проклинала день и час, в который Эвелина родилась. Наоборот, она расплывалась в улыбке, когда ее расчесывали по утрам, и чуть ли не мурлыкала, когда ее гладили под подбородком. Словом, была совсем другая — добрая, как бабушка, дружелюбная, как тетушка, и любящая, как матушка. Правда-правда: иногда у Эвелины возникало ощущение, что матушка Молотильник и вправду наконец полюбила ее, подружилась с ней и…

А может быть, была совсем другая причина тому, почему голова осталась у Эвелины. Может, дело было в памяти о Бартоломеусе. А? Откуда нам знать? В любом случае, хвала Господу и Пресвятой Деве, что голова матушки Молотильник оказалась у Эвелины. Хвала всем святым! И хватит об этом рассуждать.

А девочки и Пауль уже собрались.

— Ну, все забрали? Бежим!

Спустившись по узкой лесенке и помахав на прощание Хансу-горшечнику, они возбужденно побрели по улице Безлуж, на которой некоторое время жили, свернули в переулок Служами…

Светило солнышко, звонко заливалась, сидя на плече у Эвелины, маленькая пеночка, и покачиваясь в котомке, как на качелях, улыбалась чему-то голова матушки Молотильник. И никто, конечно, не обернулся, чтобы кинуть последний взгляд на дом с горшечной лавкой внизу, в котором прожили целую неделю.

Впрочем, нет, Эвелина на краткий миг обернулась.

— А как же Бартоломеус? Мы не можем так просто уйти. Ведь он не позволил нам отлучаться!

— Ах, какие пустяки, ерунда и чепуха! — замахали на нее руками. — Мы ведь собираемся что делать? Не в куклы играть! А вызволять батюшку вашего сиятельства!

— Да, но Бартоломеус… — медлила Эвелина. — Он будет страшно волноваться и кинется нас искать! Не нужно ли нам вернуться и оставить ему хоть маленькую записку — мол, где мы и что с нами?

— Да какая записка, мы отлучимся-то всего на парочку дней! Высвободим его сиятельство из клетки — и бегом обратно. Бартоломеус вернется только через две недели — а мы уже все сделали.

Да, конечно. И все сомнения тут же отпали. И больше уж никто не оборачивался. Просто, чтоб кинуть последний взгляд на дом с горшечной лавкой, в котором прожили целую неделю. И в дверь которого теперь стучались двое незнакомцев в черных плащах.