Тавро
Шрифт:
— Нет, я просто думаю, что патриархат слишком уж силен…
И Мальцев нарочито рассмеялся.
Глава пятая
Марна. Он смотрел на грязную воду с легким недоумением. Это сильное имя не подходило к тщедушной речонке. Мальцев не счел увиденное очередным разочарованием — ну, мелкая вода, вот и все. Вообще было странным, что люди, жившие в стране близких горизонтов, смогли превратиться в большой народ. Глядя на Марну, Мальцев вспомнил, что он встречал многих, ценивших французов за то, что они взяли Москву.
За спиной Мальцева тянулись здания конвейерного завода. Таня сказала, что, прежде чем быть принятым, он должен пройти экзамен. Дрожь толкала кожу спины вверх и вниз. Идя по широкой бетонной полупустой автомобильной стоянке, он старался думать о власти, государстве, демократии, авторитарности, тоталитарности, о внерыночном распределении прибавочного продукта — но в его зрачки обеими руками продолжал упираться образ промышленника с цепью на животе-шаре, только початой сигарой в слюнявом толстом рту и хитрыми беспощадными глазами.
Новое наважденье! Перед этим образом были бессильны знания Мальцева о развитом либерально-буржуазном обществе. Он понимал — и именно это приносило боль. Изо рта капиталиста вылетали и повторялись издевательские слова: «Хочу — выгоню, хочу — не выгоню». Мальцев потеребил свою большую белокурую бороду: «А, будь что будет». Анонимные акционерные общества были для Мальцева абстракцией. Он шел к заводу и не мог не думать о его хозяине. В Союзе хозяином везде и всюду было государство. Хозяин был безличным. Директор завода подчинялся хозяину, похожему на судьбу. Директор выгонял как хотел, но и его могли перебросить, выгнать, даже посадить. Капиталист же был свободен. Опять свобода. Он хотел ее, а она застревала в глотке.
Мальцева не заставили долго ждать, он не успел ни глупо уставиться в воображаемую точку на стене, ни поменять положение потных ладоней на беспокойных ляжках. Поздоровавшись с вежливостью спекулянта, начальник отдела кадров спросил:
— Значит, вы хорошо знаете русский язык?
— Простите, я хочу работать сварщиком. Причем тут русский язык?
— Мы вас и принимаем на работу как сварщика. Но нам бывает иногда нужен переводчик, чаще всего для устного перевода, но и для текстов. Так что будете у нас причислены и к трудовому классу, и к интеллигенции. Что же касается варки, то пройдете небольшое испытание, так, для проформы. Ну, мы, кажется, поняли друг друга и пришли к обоюдному согласию.
Этот начальник отдела кадров напоминал Мальцеву советского парикмахера — прилизанный, ловкие движения, уверенность в будущем — вот-вот попросит на чай. Пока Мальцев подготавливал будущую фразу: «Варить буду, но советским
— Пока будете получать что-то около трех с половиной тысяч, а там видно будет.
Мысль Мальцева запнулась… не договорила. Три с половиной! Жрать же надо! Начну, а там видно будет. Как-нибудь выкручусь, не впервой… Да и власть денег лучше ведь, чем власть власти.
Мальцев всегда любил себя оправдывать с помощью слов, перед глубиной которых его собственная вина казалась ничтожной, не заслуживающей цепкого внимания.
В мастерской его встретил явно мастер своего дела. Они, мастера, узнаются с первого взгляда в любой стране и во все века. Он ворчливо сказал:
— Это правда, что вы советский? М-м-м, вы же этим идиотам нужны не для сварки. Вы хоть когда-нибудь этим делом занимались?
— Да.
— М-м-м, что ж, попробуем. Валяйте.
Мальцев сумел скрыть волнение. Электроды были схожи с советскими, но сам аппарат был легче. «Черт его знает, как они тут работают, — думал он. — Эх, была не была».
Он любил варить сталь. Цепляя шлем, Мальцев как бы предвкушал бой. Глядя, как под рукой металл становится жидким, как он сливается в сварочную ванну, как «ванна» превращается в шов, Мальцев всегда ощущал рождение чего-то нужного и вместе с тем необычайного. С непривычки ему с трудом удался потолочный шов. Но в общем, Мальцев остался доволен.
Подошедший мастер слегка раскрыл рот и оставил его неподвижно полуоткрытым нудное мгновенье. Потом взял в руки успокоившийся металл:
— Но это же отличная работа! Молодец. Ничего не скажешь. Скажите, вы ведь не только электросварку знаете?
— Знаю газопрессовую, кузнечную, газовую, электрошлаковую, термичную…
Француз взглянул на Мальцева с нескрываемым любопытством:
— Вот это да! Но почему вы, советские, так плохо работаете? Я видел: никакого качества. Слушайте, обед уже. Пойдем, заморим червячка. У нас неплохое красное винишко есть.
Мальцев с недоверием поглядел на рабочего, называющего капиталистов идиотами и предлагающего незнакомому человеку выпить с ним вина на территории предприятия. За это его должны были бы сразу взять на карандаш… а у этого человека есть, как будто, что терять.
Когда, давненько, уже мало во что верящий и уже много чего опасавшийся Мальцев стал рабочим, его почти сразу научили жить: он разгружал с тремя парнями грузовик с железными болванками. Во время второго перекура перед ними вырос ни более ни менее, как директор завода:
— Чего расселись! А ну!
В голосе не было ни нотки сомнения — только власть. За заводом начиналось поле. Мальцеву захотелось утонуть в нем, стать маленьким, незаметным растением. Он стал бочком искать местечка за грузовиком. Трое работяг не шевельнулись. Один лениво сплюнул.
— Кому говорю! А ну! За работу! Вы у меня увидите премиальные!
Мальцев не видел, кто из работяг заговорил. Голос был такой, будто парень жевал что-то скучное:
— Слуш, тов директор, не виш, курим. Ну так чего?
— Чего?! — голос директора долез до фальцета. — Всех выгоню! Всех! По сорок седьмой! Вы меня еще вспомните!
Мальцев выглянул — трое работяг беззвучно хохотали:
— Да ну? Выгонишь!? Давай, давай. Кому хуже будет, а? Вытуривай! Ну и дает. Премию? Да я на нее на… хотел. Давай, ищи других дураков.