Чтение онлайн

Однажды в конце сентября я сидел на краю небольшого оврага и подманивал рябчика. На дне оврага бежал ручей, за моей спиной стоял густой ельник, впереди — заросли ольховника вперемежку с черемушником. Изредка доносился какой-то звук. Было время брачных турниров и, очевидно, два рогача выясняли, на чьей стороне сила. Собака вдруг вскочила. Гляжу, из ельника, откуда меньше всего ожидал, бежит лось-трехлеток и — прямо на меня. Я поднялся, подошел к дереву. Собака кинулась к лосю, тот, не обращая внимания, идет. Я за дерево, он за мной. Собака чуть с ума не сходит. Иду вокруг елки. С одной

ее стороны были сучья лесенкой. Залез наверх, не отстает зверь.

Но тут мой пес повис на нем. Тогда только лось круто повернулся и убежал.

Дома я рассказал об этом происшествии дедушке.

— Бывает, — ответил он, — нападают молодые. Старые-то гоняют их в это время. А тем кажется, что они уж выросли, ищут, где силу показать.

Мне же подумалось, а что, если это наш Озорник узнал меня, вспомнил, что когда-то я ему предлагал бодаться, и теперь, в свою очередь, решил поиграть со мной?

Когда пришло время идти в школу, меня пристроили на житье в поселок к бабушке с материнской стороны. Дом ее стоял на окраине.

Школа мне не полюбилась. Учительница Настасья Петровна была строгой, а писать крючки и палочки показалось делом вовсе зряшным. На третий день учения я спрятал ранец в дрова и убежал к себе на Березовку, за пятнадцать километров.

До сих пор живо помнится каменистая дорога с живописными поворотами, пересекаемая то и дело прозрачными ручьями с белой галькой на дне и густой, начинающей сохнуть травой по бокам, совершенно безлюдная. Изредка разве ее перебегал заяц, срывался с обочины молодой косач или с шумом вспархивал выводок рябчиков.

К Березовке я подбегал с бьющимся сердцем: скоро-скоро родимый дом, расцелую свою бабушку, которая казалась несравненно лучше поселковой, обниму деда, увижу братишек, схвачу удочку и побегу ловить красноперок. Душа соловьем пела.

Возле дома встретился отец. Он подхватил меня, посадил на Рыжку, сел сам и увез обратно, пригрозив наказанием, если я снова вздумаю бежать.

Пришлось извлечь ранец из поленницы. Вскоре завелись друзья, и я стал привыкать к новой жизни.

Слева от нас жила сварливая старуха Жариха. Под окном у нее росли ноготки — яркие, как маленькие солнца. Привыкнув к вольному обращению с цветами в лесу, в первый же день я нарвал большой букет и услышал:

— Ах, огузок, чтоб у тебя руки отсохли, ах, клован…

Напротив, через речку, привалился к подножью горы, будто опенок к пеньку, крайний в поселке домишко в два оконца. Там жил Тимофей, молодой одинокий мужик. Мое внимание он привлек тем, что держал пять гончих собак: четыре чепрачных, то есть охристо-желтых с темными спинами, и одну палевую — светло-желтую, как бы подсвеченную красным закатом. Ее звали Потешкой.

По звуку

рога, которым Тимофей сзывал собак, я привык просыпаться. Сон мгновенно отлетал. Я вскакивал — и на крыльцо. Видел за речкой Тимофея. Обычно он бывал простоволос, пологруд, в опорках на босу ногу, в руке — медный рог. Вот он подносит его ко рту — раздается протяжный звук. С крутого склона словно текут, сваливаются собаки.

— Совсем пустой человек Тимошка, — Жариха сгибается под тяжестью коромысла, — жениться надо, а он псарню завел.

Жарихой в округе пугают малых детей. Само имя, кажется, происходит от «жарить крапивой». Я побаиваюсь ее.

Собаки, забежав в вольеру, кидаются к еде. Тимофей скрывается в избушке, а я, получив легкий подзатыльник от бабушки, влетаю в кухню и чувствую, как закоченели ноги.

Тимофей оставляет чепрачных в вольере и идет на работу. Потешка бежит рядом. Через час она возвращается и ложится у крыльца. А когда в конце смены гудит гудок, встает и бежит тем же путем встречать Тимофея.

По выходным, рано утром, Тимофей уходит в лес. Я слежу за его последними сборами и верчусь на дороге, будто оказался тут случайно. Потом иду следом, вдруг скажет: «Ну, что тебе, Васек, так-то бежать, понеси ружье или хоть рог».

Подпоясанный патронташем, в высоких смазанных дегтем сапогах, за спиной ружье, на груди рог, в руке — сворка, на ней обычно пара чепрачных или одна Потешка. Он шагает широко и не замечает меня. Бегу за поселок до самого ручья, за которым начинается кустарник. Теперь уж не возьмет — и возвращаюсь.

Тимофей мне кажется совсем не похожим на поселковых мужиков. Им он не понятен. Зачем держать пять собак? Жариха выражала общее мнение, полагая, что для охоты и одной за глаза. Но более распаляла воображение скрипка, у нас вовсе не ведомая.

— Это от германца, — пояснял однорукий с первой мировой войны пастух Ермил, — басурманский инструмент: ни спеть под него, ни сплясать. У германца, вишь ли, душа с узким зевом, ни «барыня» туда, ни проголосная не втиснется, вот он и выдумал скрипицу.

Выходной день тянется долго. Я в который уж раз выбегаю за поселок, но Тимофея нет. Вот и стадо вернулось, и Ермил идет — конец ременного плетеного кнута поднимает нахлыстком пыль. Ермилов кнут вызывает у мальчишек зависть — его хлопок похож на выстрел.

Показывается Тимофей, за ним, опустив голову, усталая Потешка. Сбегаю к речке, принимаюсь усердно мыть руки, а глаза косят: за спиной охотника заяц.

Меня безотчетно тянуло к этому человеку.

Однажды бабушка искала шило и не могла найти.

— Я у Тимофея попрошу. У него вон какие сапоги, небось сам шил. Ошейников тоже, ремешков много, как тут без шила?

— Ну, ступай, в лоб не стукнет. Да кости собакам отнеси.

В открытую дверь Тимофеева жилища слышалась скрипка. Я бросил кости собакам и беспрепятственно вошел в избушку. Охотничья снасть, рога, чучела на стенах показались мне лучшим добавлением к дощатому столу, единственной табуретке да лежанке. Тимофей, привалившись к печке, играл что-то печальное. Стуча когтями по половице, подошла Потешка и обнюхала меня. Тимофей опустил скрипку. Я забыл про шило и спросил вдруг: