Чтение онлайн

Дмитрий вошел в старинное и очень просторное парадное, где в древние времена был камин и на стенах еще сохранились помутневшие изразцы, поднялся по широкой лестнице на второй этаж. Там тоже его ждала неожиданность: на двери была не кнопка электрического звонка, а нечто древнее в форме медного бантика, с надписью на латунной табличке: «Прошу повернуть».

Дмитрий повернул, услышал дребезжащее треньканье, повернул еще раз, потом третий, и лишь тогда раздались шаркающие шаги. Он понял, что его разглядывают в глазок, который находился посередине двери — все-таки кое-что современное здесь было, — и услышал басовитый старушечий голос:

— Кто здесь?

— Откройте, пожалуйста, я из милиции по

поводу вашей машины, — решил сказать он полуправду.

Старуха за дверью грохнула крюком и впустила его.

При ближайшем рассмотрении она оказалась никакой не старухой, к хозяйке подходили иные слова — это была пожилая видная дама. Когда-то, лет пятьдесят и даже тридцать назад, она несомненно была потрясающей красавицей и, может быть, светской львицей. Дмитрий привычно продемонстрировал на полувытянутой руке свое удостоверение.

— Вы — Елизавета Петровна? — блеснул он знаниями, почерпнутыми из базы данных. — А где же хозяин, Алексей Пахомович?

— Неужели нашли? — перебила она радостно, оставив без внимания вопрос о хозяине. — И машину, и этих мерзавцев?

— Нашли, — подтвердил Дмитрий, стараясь, чтобы голос звучал как много легче, — но пока только машину.

— Она не разбита, не разворована? — стала допытываться дама с тревогой. — А эти негодяи? Что же вы их-то не ищете?

— Их-то я как раз и ищу. А с машиной почти все в порядке. Задний бампер немного помят и фонари разбиты, а так — все цело.

— Где она? Вы ее привезли? Я могу сразу ее получить? У меня есть все документы и доверенность, и права — тоже.

Похоже, что дама сделала движение, чтобы пойти в глубину квартиры за документами. Но Дмитрий ее остановил. Его чуть-чуть насторожило, что дама уклонилась от ответа на вопрос о муже.

— Тут возникли кое-какие проблемы. Мне хотелось поговорить с вашим супругом. Он в городе? Я могу его видеть?

— Нет, вы подождите! Вы так мне и не сказали, где машина!

Отчего-то хозяйка настойчиво уклонялась от прямого ответа про хозяина. Дмитрий в очередной раз вспомнил о показаниях водителя грузовика: «шестерку» вел мужчина лет тридцати пяти и с ним рядом сидела девочка лет десяти-двенадцати. «Уж не родственник ли ее? — вдруг подумал он. — В поведении хозяйки что-то было явно не так. Иногда такой угон — обычное бытовое мошенничество, когда владелец хочет получить страховку, а машину продал в соседний гараж-мастерскую на запчасти или отогнал к родственникам. Забавно было бы, окажись мужчина тридцати пяти лет сыном старухи, девочка же — ее внучкой, — мечтательно подумал Дмитрий. — Тогда бы следствие мгновенно упростилось. Только такие чудеса не случаются».

— Машина будет, она на специальной стоянке. Так где хозяин? Я могу поговорить с ним?

— Пройдемте в мастерскую, — предложила дама, опять отклонившись от ответа. — Извините, что я вас так здесь и держу.

Дмитрий пошел по темноватому коридору вслед за нею, пытаясь сообразить, что это может быть за мастерская в обычной городской квартире, и готовый к любой неожиданности. Но когда хозяйка открыла перед ним широкую дверь, он все-таки замер, именно от той самой неожиданности.

В глаза ему из широких окон ударил яркий дневной свет.

Эти окна он отметил еще, подходя к дому. Так вот что, оказывается, было за ними — мастерская художника. Теперь Дмитрий стоял в небольшом зале с высоким потолком, и со всех стен на него смотрели картины, гравюры, литографии и маленькие наброски, а с этих картин, с карандашных набросков сделанных на бумажных листах, отовсюду его разглядывали дети. Дети были играющие, катающиеся на самокатах и велосипедах, плачущие, поставленные в угол, отвечающие у классной доски. Какие-то из этих картин он вроде бы смутно помнил с детства — видел их то ли в школьной хрестоматии,

то ли просто в книжках.

— Потрясающе! — сказал он хозяйке, которая с молчаливой гордостью ждала его реакцию. — Это все нарисовал ваш муж?

— Кое-что мы вместе, но основное — его работы. — Хозяйка еще больше выпрямилась и стала как будто выше. — Это — из знаменитого альбома «Город в блокаде». Вам их показывали в школе.

— Да, верно, — согласился Дмитрий, — Я помню. Так это тоже его работы? Он уже тогда рисовал?

— Это для вас, молодой человек, блокада — древняя история, — она улыбнулась, — а для нас… Алексея Пахомовича на фронт не взяли, даже в ополчение, из-за хромоты. Ему после перелома неправильно ногу срастили. И в первую блокадную зиму он рисовал город — Невский в сугробах, засыпанные снегом троллейбусы… Все это вы видите здесь. Его, кстати, постоянно отводили к вам, в милицию. Тогда же была шпиономания, и прохожие в каждом странном человеке видели немецкого лазутчика. А тут двадцатилетний парень что-то рисует посреди Невского. Не успевал он поставить этюдник, как его хватали — и в отделение. Но там его уже знали. «Успокойтесь, — говорили, — граждане. Благодарим за бдительность. Но это наш, советский художник, он рисует город на память потомкам». И что вы думаете? Ведь так и случилось. Блокадный город изучают по его работам.

— А это — тоже работа вашего мужа? — удивился Дмитрий, потому что уж этот-то рисунок помнил очень хорошо: он писал по нему в пятом классе изложение — к годовщине прорыва Ленинградской блокады.

Это был знаменитый плакат «Николай Николаевич» или «Всё для Победы», на котором художник изобразил на фоне работающей у станка женщины в ватнике, в платке, тощего мальчишку лет шести — в ушанке и в старом пальтишке, который полировал двумд ручонками деталь для танкового двигателя. Дмитрий и сейчас помнил эту историю: учительница повесила над доской плакат, прочитала им известный рассказ о том, как художник получил во время блокады задание нарисовать лучшего рабочего (для плаката, чтобы размножить его на всю страну), его привели в цех и там оказалось, что лучшие рабочие — мать и ее сын — шестилетний мальчик, которого звали Николай Николаевич. Рисунок художника был напечатан в газетах, у нас и за границей, плакат действительно висел во многих городах страны, и его даже сегодня часто показывают в фильмах о войне.

Маленький Николай Николаевич приобрел мировую славу, в России о нем сочинил стихи самый знаменитый поэт страны, стихи положили на музыку, и эту песню, превращенную в фокстрот, исполняли негритянские джаз-бенды в Америке. А потом, спустя тридцать лет после победы, художник снова пришел однажды на этот завод, чтобы порисовать людей для книги, и на том же самом месте, где рисовал во время блокады шестилетнего рабочего мальчика, он увидел того же самого Николая Николаевича. Только, понятное дело, ему уже было не шесть, а тридцать шесть, и виски у него к тому времени слегка серебрились. «Николай Николаевич Иванов, лучший работник нашего цеха», — сказали тогда художнику.

Такую хрестоматийную историю-миф, по которой он писал в школе изложение, вспомнил Дмитрий, остановившись у рисунка.

— Естественно, это работа мужа, — подтвердила дама. — А сейчас, только это большой секрет, но вам, как сотруднику милиции, я скажу правду. — И хозяйка перешла на шепот, словно их кто-то подслушивал рядом: — Мой муж находится в больнице. В результате угона у него произошел инфаркт. Мы же собственными глазами видели, как они из-под окон увели нашу машину. Вы представляете! Мы даже в форточку им кричали! А потом муж выскочил, в чем был, и тогда они на него накинулись. Два молодых парня стали бить пожилого человека, знаменитого художника, лауреата нескольких государственных и международных премий!