Таран
Шрифт:
Идет бычок, качается, вздыхает на ходу… Кто читал эти стишки Наташе, когда она была маленькой девочкой с большими доверчивыми глазами? Мама? Папа? Бабушка? Неважно. Время сказок прошло. Теперь взрослая жизнь, и нечего надеяться на чудо.
– Деньги вперед, – хрипло произнесла Наташа, приблизившись к «Ауди».
– Какие мы строгие! – заулыбался парень в салоне. – Привет, Натаха. Чего сипишь? Опять голос сорвала?
Его лицо показалось смутно знакомым. Ах да! Это же Гоша из охраны похитившего ее Соловьева! А остальные двое – Чук и Гек, как их называли приятели. Выходит…
Наташа
– Вот и свиделись снова, – сказал сидящий за рулем Гек. – Не ожидала? Это хорошо, что не ожидала. Пусть тебе это будет приятным сюрпризом.
– Или неприятным, – фыркнул Чук.
– Отпустите, – взмолилась Наташа.
– Опустим, обязательно опустим, – пообещал Гоша. – Из-за тебя, коза драная, нашего босса завалили, забыла?
Разве такое забудешь? По всем местным телеканалам крутили репортажи о дерзком убийстве курганского бизнесмена Соловьева. Его начальник службы безопасности скончался от огнестрельных ран в больнице. Убийцу арестовали на месте преступления. Им оказался Таранов. Единственный во всем мире человек, вступившийся за Наташу. С тех пор как он попал в тюрьму, она осталась без защиты и поддержки.
Выходит, кроме самой Наташи, постоять за нее некому.
– Он сам виноват, ваш Соловьев! – сказала Наташа.
– Вот как? – удивился Чук. – Ты, сука, прописала в своей газетенке, что братья Соловьевы воры и убийцы, они тебя проучили немного, так они же и виноваты? Ошибаешься, тварь.
– За все ответишь, – прошипел Гоша, хватая пленницу за подбородок.
– Не прикасайся ко мне! – закричала она и умолкла, увидев у самых глаз блестящий кончик ножа.
Можно было рассмотреть мельчайшие царапинки и зазубринки на его лезвии. Наверное, им не раз вспарывали консервные банки. И человеческие животы, которые, конечно же, несравненно мягче. Наташа представила себе, как плоская полоска стали вонзается в нее, и вздрогнула, почти физически ощутив холодное острие в сердце.
– Не дергайся, – ухмыльнулся Чук, приобнимая ее за плечи. – А то приедешь к боссу слепая. – Кончик ножа прикоснулся к верхнему веку, заставляя его открыться шире. – Ты ведь не хочешь лишиться глазок? Или носика? Или ушек?
Острие поочередно кольнуло переносицу и мочку уха.
– Нет, – пролепетала Наташа. От страха она впала в полуобморочный ступор. О том, чтобы звать на помощь, она даже не помышляла. Голос пропал, а нож, маячивший перед глазами, отбивал охоту спорить и сопротивляться.
По радио пела Мадонна. В зеркале, подвешенном над лобовым стеклом, маячили немигающие глаза Гека.
– Как насчет минета? – спросил он, косясь на заднее сиденье, где сидела Наташа, зажатая между двумя парнями. – Ты ведь не против?
Приятели зашевелились, предвкушая удовольствие. Чук расстегнул штаны, демонстрируя свое мужское достоинство. Гоша поспешил
– Режь! – взвизгнула она, готовая умереть, лишь бы не подвергнуться унижению. – Режь, коли, убивай! Сволочь! Все вы сволочи! Попробуйте только!
Она и сама не ожидала от себя такой отваги. Похитители тоже. Гек сплюнул в открытое окно. Гоша и Чук неохотно застегнул молнию на джинсах. Потом Чук извлек откуда-то плотный черный пакет и вздохнул:
– Ну, на нет и минета нет. Подставляй голову.
Наташа отшатнулась:
– Зачем?
– Чтоб по сторонам не пялилась, – рявкнул Гек, прибавляя газу.
Пакет с шуршанием налез на голову Наташи. Стало темно и душно. В горле набух комок, икры ног начали сводить судороги. Ломка возвращалась. Но сегодня Наташа охотно согласилась выдержать без наркотиков хоть всю оставшуюся жизнь, лишь бы оказаться где-нибудь далеко-далеко от подручных Соловьева. Неужели по прошествии нескольких месяцев он решил отомстить за смерть брата? Тогда все, конец. Никто Наташу не спасет, никто ей не поможет.
Она понурилась, отстраненно прислушиваясь к разговорам в салоне. Может быть, все еще обойдется?
Господи, пронеси и помилуй! Господи, в которого Наташа никогда по-настоящему не верила…
– Бормочет что-то, – сказал Гек, – а чего бормотать? Лучше бы спела чего.
Парни загоготали.
Кажется, сломленная испытаниями, выпавшими на ее долю, Наташа задремала. Или просто потеряла сознание. Во всяком случае, когда она вновь сообразила, что сидит в покачивающейся машине с мешком на голове, до ее ушей не доносился шум проезжающих мимо автомобилей, зато она явственно слышала, как по стеклам хлещут ветки, а под колесами хрустят сучья. Лес? Ее завезут в чащу и убьют?
Перед мысленным взором появилась яма, пахнущая наваленной по краям землей. Среди жирных комьев копошились какие-то насекомые. Яма была до того реальной, что Наташа похолодела.
– Где мы? – спросила она непривычно тоненьким голосом.
– Ты – в заднице, – ответил ей кто-то из парней.
По радио пел Дима Билан. Как всегда, о любви. Его голос был полон профессиональной тоски. Интересно, как бы он запел, если бы его привезли в лес с полиэтиленовым пакетом на голове?
Это были глупые, короткие мысли, с которыми Наташа ничего не могла поделать. Они сами появлялись в мозгу, стремительно сменяя друг друга. Дима Билан, надкушенное яблоко, которое никто не доест, грязная ночная рубашка, которую никто не постирает, распахнутое настежь окно с телепающейся гардиной. А что, если пойдет дождь? А ничего…
«Ауди» остановилась. Наташу выволокли из салона, подхватили под локти и повели, точнее, понесли, изредка позволяя касаться земли ногами. Открылась и закрылась дверь. Подошвы сапог ощутили ступени, спускающиеся вниз. Еще одна дверь. Грубый толчок в спину.
Наташа ойкнула, упав на четвереньки. С нее стянули пакет, и она шумно задышала. Глаза поднимать не хотелось. Все, что видела перед собой Наташа, это ковер и ноги – много мужских ног в разнообразной обуви.
– Смотри сюда, – велел незнакомый баритон.