Чтение онлайн

— А кто ее написал? — спросил Саша.

— Не знаю, — покачал головой Давид. — Думаю, что Куба Мунд, так звали нашего дирижера. Эх, что за оркестр был — лучшие из лучших! Куба был дирижером Львовской оперы, а еще профессор Штрикс, да и многие другие. Там такие музыканты были — не стыдно в любую столицу — хоть в Париж, хоть в Рим, хоть в Лондон с гастролями. Я то так, сбоку при них пристроился…

— Ты хорошо играл, — сказал Генрих. — А что случилось потом?

— Потом всех расстреляли, — горько усмехнулся Давид. — Больше никто это танго сыграть не сможет, я последний кто помнит ноты.

— А как тебе удалось уцелеть? — не сдержал любопытного вопроса Генрих.

— На сегодня достаточно

вопросов, — Давид лег и отвернулся к стене. Генрих посмотрел на его напряженную спину и проглотил вертевшиеся на языке слова. Давид помолчал и глухо сказал в пустоту, ни к кому не обращаясь:

— Интересно, они вообще люди, эти немцы? Мне иногда казалось, что они какие-то натянувшие человеческую кожу чудовища. Ходит, говорит как человек, а внутри паук, или ящер…

— Люди, такие же, как мы — маму зовут, когда больно, в штаны делают, когда страшно, — отозвался Саша. — Требуха у них внутри вполне человеческая, кишки, дерьмо, все, как положено. Надо только как следует штыком поддеть и все наружу лезет.

Услышав это, напрягся Генрих, но снова ничего не сказал, промолчал. Вскоре все заснули, только Мозес долго ворочался и вздыхал.

На следующий день, в пятницу, уже под вечер, когда верующие евреи ушли на бак — молиться, а нерелигиозные, которых было большинство, занимались своими делами, в салон влетел растрепанный мальчишка и закричал:

— Все выходите! Получено радио — в Тель-Авиве Бен Гурион объявил о создании государства Израиль. Мы на карте, ура! — мальчишка убежал.

На секунду повисла тишина, а потом все сразу загомонили, задвигались. Новость была ожидаемая — дата окончания британского мандата над Палестиной была известна заранее, решение ООН о создании государства было принято еще в прошлом году. Но одно дело знать в теории, другое — вот так, вживую узнать о том, что двухтысячелетним бездомным скитаниям еврейского народа пришел конец. Все побежали на палубу, толкаясь и суетясь.

По ночам пароход шел без освещения, только с ходовыми огнями — опасались нападения. Но по такому случаю включили все лампочки до одной, и палуба утопала в лучах света. Взволнованный Цви взбежал по трапу на верхнюю площадку. Вокруг стояли соратники и капитан корабля. А внизу, на палубе, плечом к плечу столпились пассажиры. Помолчав, Цви достал из кармана лист бумаги и стал читать. Читал он на иврите и Генрих, да и подавляющее большинство стоявших внизу не поняли ни слова, кроме прозвучавшего в начале «Эрец Исраэль». Цви пытался читать торжественно, но поднявшийся к вечеру ветер уносил, комкал слова. Аудитория благоговейно слушала. Закончив читать, Цви начал что-то яростно говорить, потрясая кулаком. Когда он замолчал, собравшиеся разразились приветственными криками. А потом кто-то на палубе запел и остальные подхватили знакомые всем слова. Генрих еще в лагере для перемещенных лиц выучил «А-тикву», гимн тогда еще несуществующего государства. Теперь это ему пригодилось. Он пел вместе со всеми, охваченный странным, но в то же время приятным чувством растворения, принадлежности к чему-то большому и важному. Его «Я» съежилось до микроскопических размеров, вытесненное мощным «мы». Все вокруг испытывали нечто похожее. Все словно бы светились изнутри, воодушевленные, восторженные. Мужчины, женщины, старики, дети — все пели и тысяча голосов сливалась в один. Допев «А-Тикву», затянули новую песню. Каждый пел что-то свое и песни на многих языках сливались в одну неповторимую мелодию. Пение летело над волнами и ветер уносил его прочь.

Когда сил петь и танцевать уж не было, Генрих ушел с палубы в салон. И очень удивился, обнаружив там безмятежно спящего Сашу. Генрих старался не шуметь, но, когда разделся, обнаружил, что Саша уже не спит, а пристально на него смотрит.

— Ты все пропустил, —

сказал Генрих.

— Да ну? Думаешь, я не видел, как люди пузырятся энтузиазмом? — скептически поднял бровь Саша.

— Эх ты, — чуть резче, чем следовало бы, сказал еще не отошедший Генрих. — Всем хорошо, тебе одному плохо!

— Ты меня еще предателем назови. И скажи, что кто не с нами, тот против нас, — криво усмехнулся Саша. — Быстро же они тебя обработали.

— Меня никто не обрабатывал! — подскочил Генрих.

— Ну как же не обрабатывал? На спевки в лагере ходил? Ходил. Лекции слушал? Слушал. Добровольцем записался? Записался. И все сам? Сам решил сложить голову за очередную пропагандистскую глупость? Оглянись вокруг — что ты здесь делаешь, на этом вонючем корыте, заблеванном от киля до клотика? Зачем тебе все это, а? Ты ведь и сам не знаешь.

— Я сам принял решение! Добровольно! И я точно знаю, зачем я здесь! А если ты этого не знаешь, так это твои трудности! — подскочил Генрих.

— Ну да, я тоже добровольно. Никто не заставлял, — неожиданно согласился Саша. — Просто больше некуда было идти.

— Но мне было… — начал Генрих и замолчал. Действительно, получалось, что ему тоже было некуда идти. И отъезд в Палестину стал для него спасительной возможностью. Возможностью убежать из разрушенной голодной Европы. Возможностью стать чем-то большим, чем просто бродяга без рода и племени.

— Вот то-то и оно, — Саша все прочитал по лицу Генриха. — А все остальное, все эти идеи, принципы — это просто такой способ сжиться с ситуацией. Этим-то они нас и берут. Когда веришь, что воюешь за правое дело, легче. Голодать легче, умирать легче… Убивать… Я точно знаю, сам через это прошел. Да сядь ты, не мельтеши!

— И что? — Генрих сел.

— Мне не повезло, — сказал Саша и отвел глаза. — А может, как раз повезло, не знаю. Так получилось, что моя вера в правильность того, как все устроено, развеялась, как дым. Ей помогли развеяться. И тогда я ушел, сбежал. Сюда сбежал. Но, если я правильно понимаю, я прибежал к тому же, от чего убегал. Похоже, что это судьба, вечный бег по кругу. А тебе очень повезет, если твоя вера устоит.

— Не понимаю, — покачал головой Генрих.

— Ладно, — Саша сел рядом с Генрихом. — Слушай… — В этот момент подошли Мозес с Давидом и сели напротив. Саша стрельнул глазам по сторонам. Ему почему-то не хотелось, чтобы занявшие места греков «Капо» с Чистюлей слышали его рассказ. Но кроме них четверых, никого в салоне не было — все танцевали на палубе. И Саша, тяжело вздохнув, начал свой рассказ.

На выходе из здания вокзала Сашу остановил комендантский патруль. Документы у него были в порядке. «Комендачи» откозыряли и пропустили Сашу, уважительно посмотрев на увешанную орденами грудь. Саша спрятал документы в нагрудный карман и запахнул ватник.

— Дома, — сказал Саша морозному утру. — Дома…

Немцев выбили из Киева полтора года назад и трамваи уже ходили. Побитые осколками, без стекол, часто просто грузовые — но ходили. Саша доехал до кольца у станции Лукьяновка, а дальше пошел пешком. Сначала он думал пройти напрямик, через Яр — выросший на Куреневке, он знал все тропинки. Но передумал — полезешь в засыпанный снегом Яр, вылезешь белый, как снеговик. Поэтому он пошел вокруг Яра. Тем более, что после поезда ему хотелось размять ноги. Никого из знакомых Саша по дороге не встретил… Редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в обноски. Вскоре показался дом. Толкнув знакомую дверь, Саша прошмыгнул мимо кухни — он хотел сделать сюрприз, чтобы первым его увидели не соседи, а родные. Длинный коридор утопал в полумраке. Где-то наверху, облепленная паутиной, тускло светила единственная подслеповатая лампочка. Прежде чем постучать, Саша остановился и перевел дыхание.