ТАН

Четыре года назад

Сентябрьский ветер нёс запахи дождей и цветущих гвоздик, днём солнце прогревало воздух почти по-летнему, но по утрам уже ложился иней, и лужи схватывало хрупким ледком. Прорвался холодный ветер с Арктики, бывает. Вслед за полосой холода снова придёт тепло, бабье лето. Поплывут в прозрачном седом воздухе невесомые паутинки, и снова тёплую куртку сменит лёгкая ветровка, а полусапожки встанут в сторонке. Для ласковой погоды хватит лёгких туфлей...

Ребёнок

должен был родиться только к концу ноября, может быть, даже в декабре. И как-то неуютно, тревожно было ждать родов…

Что-то когда-то пошло не так. Знать бы, что. Понять бы, когда. Но в родной дом хотелось возвращаться всё реже и реже. Как будто там поселился невидимый, но злобный спрут, пьющий жизнь. Сложно объяснить даже себе, но жизнь, она была в «Бюро переводов», где приходилось корпеть над документами, - скучная работа, да, но – работа. И можно было учить очередной редкий язык, больше языков – больше работы, выше зарплата.

Деньги…

Деньги нужны были для маленького.

С некоторых пор, поражаясь собственной смелости, складывала часть денег на заведённый в банке счёт. Не в Сбере, Сбер – это было бы слишком просто, слишком видно, слишком доступно. Плохо утаивать деньги от родного мужа? А хорошо – совсем не думать о ребёнке? Деньги вечно уходили куда-то, не пойми куда. Илоне, сестре мужа, нужны новые туфельки. Илоне нужна новая сумочка, эксклюзив, за шестьдесят тысяч. Самому Сашуле нужна машина, да не какой-то там «жигуль» эпохи мамонтов, и уж, конечно, не «Лада Калина».

А ребёнок… а что ребёнок, он ведь ещё не родился…

«Роды открывают двери гроба», - говорили старые бабушки в далёком детстве, говорили о каком-то случае по их улице, где в родах не выжили ни мать, ни малыш. Нет денег на нормальных врачей, родишь под забором. Под забором рожать дитя не хотелось совсем.

Мысли перетекали, перекатывались вялo, бессвязно, почти не выходя на сознание. Но тайный счёт исправно пополнялся, а бесконечные попрёки за так называемое транжирство, например, за купленные и съеденные по дороге домой яблоки, уже не ранили так, как раньше.

В тот переломный день ноги, как всегда, повели от работы самой длинной дорогой. К дому подходила уже в сумерках, и сердце ёкнуло от полиции и скорой, стоявших у парадной. Как-то сразу поняла – это всерьёз, это ударит сейчас в самое сердце. Что-то случилось… что-то случилось… случилось... Голову вдруг задёрнуло звенящей темнотой, а когда приступ рассеялся, обнаружила, что кто-то, цепко придерживая за локоть, усаживает на лавочку.

Женщину, севшую рядом, Татьяна не знала. Эффектная, красивая той нечеловеческой холёной красотой, какую в избытке видишь на страницах глянцевых журналов, но в жизни она встречается крайне редко. Пo крайней мере, во дворах панельных многоэтажек питерских окраин.

– Не надо туда пока ходить, Татьяна Андреевна, – сказала незнакомка.
– Посидите лучше пока

здесь.

– Откуда вы меня знаете?
– с подозрением спросила Татьяна.
– Кто вы?

– Я-то?
– усмехнулась незнакомка, недобро, одним уголком рта.
– Допустим, я – Инна Валерьевна. Такой ответ устроит?

Инна Валерьевна. В памяти что-то ворохнулось в ответ, имя оказалось не чужим, когда-то вроде бы cлышала. Но когда…

– Как всё запущено, – пробормотала Инна Валерьевна, качая головой. – Что-то похожее я ожидала, но чтоб настолько…

Из парадной тем временем понесли на носилках чёрный мешок.

Нет…

– Да, – безжалостно прокомментировала немой вопль Инна Валерьевна.

– Сашуля! – Татьяна с криком сорвалась было с места, но железная хватка Инны Валерьевны вернула её на место:

– Сидеть.

В тихом голосе звучал приказ неодолимой силы. Коленки подогнулись, как подрубленные, Татьяна села прежде, чем оcознала cам приказ.

Из парадной вывели Илону. ?астрёпанная, одежда в беспорядке, в пятнах. Она упиралась и визжала не своим голосом:

– Это не я, это не я, это не яаааааа! Я не убивала! Убивала не я! Не яааааа! Неееет!

Инна Валерьевна улыбнулась. Так, наверное, мог бы улыбаться удав при виде кролика. Безумный Илонин взгляд наткнулся на эту улыбку как на утыканную острыми шипами стену. Ужас осознания, прыгнуло в память определение из какой-то, очень давно прочитанной книжки. Илона осознала причину своей беды. Её лицо oтразило всё.

– Ей дадут двадцать лет, - неприятно усмехнувшись, пояснила Инна Валерьевна. – Умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. Но приговор суда могут пересмотреть и найти другую виновницу… в общем-то.

– Я… не… убивала… – заплетающимся языком выговорила Татьяна, мгновенно оценив угрoзу.

Саши больше нет. Мужа больше нет. Любимого мужчины – нет. Ребёнок родится без отца…

– Илона меня огрочила. Ты, надеюсь, такой глупости не совершишь.

– Это вы убили? Вы?!

Инна Валерьевна посмотрела на Татьянины пальцы, вцепившиеся в её рукав, затем перевела взгляд на саму Татьяну. Пальцы разжались сами собой.

– Убийца… – прошептала Татьяна, чувствуя, как голову снова задёргивает чернотой близящегося обморока. – Убийца!

– А ты – чистенькая?
– с любопытством спросила эта страшная женщина.
– Кто позволил своему ненаглядному выкинуть температурящую сестру из квартиры, напомнить? Вместо того, чтобы вызвать ей скорую.

Татьяна молча смотрела, и воздуха не хватало. Ей было плохо, чисто физически, – тошнило, токсикоз, наверное, поздний. Сознание работало вхолостую, даже не пытаясь осмыслить услышанное…

… но ведь это было… это было всего месяца четыре назад… сестра притащила в дом инфекцию… если заразиться и слечь с высокой температурой, то ребёнок родится инвалидом или не родится вовсе…