Шрифт:
Еще в конце мая сплыла по реке последняя льдина, ослепительная, как весна. Стрелками поднялась молодая трава. Оттаяли промороженные до звона кедры. Даже вытертые ледоходом береговые кусты вдруг расцвели и зазвенели.
На земле дымятся бурые прошлогодние листья, корежатся от тепла, сворачиваются
Зимой в тайге сто дорог — иди куда хочешь. А сейчас валежник затаился в густой траве, всякому проходящему норовит дать подножку. Луговины стали болотами, поляны — озерами. Путь по тайге извилист и труден.
Из леса на обогретую солнцем поляну вышел паренек.
Поведя плечами, он поправил мешок за спиной, посмотрел назад и, мотнув головой, сплюнул. На его скуластом лице появилась гримаса неудовольствия.
— Ну долго ты там? — крикнул он.
— Иду-у, Сеня-а-а!.. — отозвался кто-то из тайги.
Из-за дерева вынырнул мальчик, такой же скуластый и тоже с мешком. Он встал на четвереньки, сопя пролез под лесину, через которую только что перешагнул Семен, и улыбнулся.
— Жарко...
— То тебе жарко, то тебе холодно... Давно бы дома были!
— Я и так бегом бегу, — сказал мальчик, ничуть не обижаясь, — я ведь не лошадь. — Видно, ему понравилось это сравнение, и он повторил еще раз: —Конечно, я не лошадь.
— Не мели! — приказал брат. — Идем!
— Я расстегнусь? — Мальчик оттянул воротник ватника и покрутил шеей. — Жарко!
— Не смей! — сказал брат и зашагал дальше.
— Ну тогда вот!.. — крикнул мальчик, срывая с головы шапку. — Ладно?
— Ладно, — ответил брат не оборачиваясь.
Они шли уже часа три. В мешках, которые висели у них за спиной, лежало по восемь килограммов муки; груз разделили поровну. Но сил у них было совсем не поровну. Младший быстро устал и все время отставал.
На стройку, куда их послала мать, они приплыли пароходом. В магазине была мука двух сортов: белая и белоснежная. Они купили белоснежной и теперь шли напрямик, тайгой, потому что на обратную дорогу не осталось денег.
Роса еще не высохла. Маленькие солнца выглядывали из каждой капли. Мальчик с сожалением смотрел, как они скатывались вниз и гасли под каблуком. Ему надоело идти молча.
— Сень, а за муку нам не попадет? Мамка сказала купить по тридцать.
— А купили по пятьдесят. И всё! — ответил Семен.
Мальчик, придерживая мешок, пробежал несколько шагов, догоняя брата. Нога поскользнулась на мокрых листьях. Он упал. Мешок стукнул его по спине, вспыхнуло белое облачко и плавно опустилось на землю.
Мальчик не двигался, прижавшись щекой к траве, смотрел, как, сев на каплю росы, шевелилась, словно живая,
Брат остановился. Мальчик вскочил и, глядя себе под ноги, принялся стряхивать листья с ватника.
— Последний раз я с тобой пошел! Понял?
Мальчик ничего не ответил, проверил, не развязался ли мешок, и двинулся вслед за братом. Некоторое время слышалось только шуршание травы и треск сучьев под ногами. Постепенно с лица мальчика сошло выражение озабоченности, он улыбнулся каким-то своим мыслям и, не выдержав, снова крикнул:
– Сень, а скажи, почему большие всегда кричат на маленьких? Нет, ты скажи — а?
Семен не отозвался.
Через полчаса сзади снова послышалось:
— Сеня-а-а, подожди-и-и!..
Задержавшись, Семен услышал торопливую припрыжку и шумное дыхание. Он видел, что брат старается изо всех сил, но все-таки раскрасневшийся, путающийся ногами в траве мальчишка вызывал у него раздражение. Семен тоже порядком устал. Но он не хотел показывать этого, а разговаривал с братом сурово потому, что самый простой способ скрыть свои слабости — это свалить их на другого.
— Давай, давай!.. Устал, что ли?
— Тебе хорошо, у тебя сапоги, — сказал мальчик. — А у меня ботинки. В них уже чавкает. Слышишь? — В его голосе не было ни малейшей обиды. Так уж повелось, что старшие всегда кричат и командуют. Так было всегда. И будет вечно. И, в конце концов, к этому можно привыкнуть.
Семен посмотрел на мокрые ноги брата, взглянул на свои толстокожие, добротные сапоги и впервые за всю дорогу не нашел, что ответить.
— Ладно, — сказал он после раздумья, — снимай. Сейчас костер разожжем.
Через несколько минут они сидели у костра, и мальчик, протянув к огню побелевшие, словно выстиранные ступни, снова попытался завязать разговор:
— Сень, а ведь тебе дома влетит за курево! Придем, мамка скажет: «Дыхни». Дыхнешь, а?
Семен, занятый раскуркой громадной, неуклюже слепленной самокрутки, негодующе мотнул головой, поперхнувшись дымом.
— А мне что... — торопливо сказал мальчик. — Мне ничего... Я-то не скажу. Она сама узнает. Сень, а правда, что на Гнилом покосе комары лакшеевскую корову сожрали?
— Их и здесь хватает, — ответил Семен и дунул дымом, стараясь попасть в самую середину плотного комариного облака. — А насчет коровы: рога да шкура остались. А так — всю высосали.
— И кости?
— Нет, кости вроде тоже остались. Только никто их не видел. Сам-то Лакшеев на покос не лазил — побродил с краю. Говорит: рога торчат на серёдке. А может, это не рога, а сучок.
— Может... — согласился мальчик. — Только коровы у него теперь нет.
— Сейчас на Гнилой идти можно, только если ветер дует, — продолжал Семен. — Иначе — заедят. Самое их время.