Чтение онлайн

— Эй, мужик! Твоя матушка, случаем, при королевском дворце не служила?

Мужик с подобающим почтением (и искренним простодушием) ответствует:

— Матушка не служила, а вот батюшка долго служил…

А впрочем, для данного случая анекдот не годился: проходя по галерее, Бестужев успел мельком рассмотреть многие портреты. На многих из них, и мужских, и женских, присутствовали эти фамильные черты: курносость и лупоглазость. Другое дело, что предки были наверняка облагорожены живописцами насколько возможно, а барон Рудольф был персоной не нарисованной, а живой…

Внешность барона, таким образом, была самой заурядной — а вот его наряд оказался весьма примечателен. На нем красовался наглухо застегнутый длиннополый сюртук из коричневого плиса,

какие здесь, Бестужев давно подметил, носили исключительно старики. Но выбор именно такой одежды понять можно было без труда: на обычном пиджаке и даже на визитке никак не разместить многочисленные награды, покрывавшие грудь барона Рудольфа на манер звенящей кольчуги, от плеч и даже ниже линии талии. Кресты, звезды, самые разнообразнейшие регалии… В прошлом году Бестужев с друзьями-офицерами рассматривали иллюстрированный журнал — и вдоволь поиронизировали над свадебной фотографией князя болгарского Фердинанда, чьи перси были декорированы прямо-таки невероятным количеством орденов. Оказалось, зря посмеивались. Барон болгарского властителя безусловно перещеголял. Некоторых орденов Бестужев просто-напросто не мог опознать в силу их несомненной экзотичности, понятно лишь, что иные из них принадлежат государствам несомненно христианским (южноамериканским, наверное, Илона о чем-то подобном упоминала), а другие либо арабской вязью украшены, либо столь затейливыми символами и начертаниями, что наверняка жалованы далекими экзотическими государями наподобие сиамского короля или японского микадо. Звезду абиссинского [7] негуса Бестужев опознал исключительно потому, что видел ее в жизни — точно с такой же вернулся из Абиссинии капитан Анедрусев, выполнявший какую-то загадочную миссию, о которой ему не полагалось говорить, а им не полагалось спрашивать…

При каждом движении господина барона все это радужное великолепие мелодично позвякивало, подвешенные на ленточках ордена, соприкасаясь с наглухо прикрепленными звездами, производили ни с чем не сравнимую музыкальную какофонию. Бестужев усмехнулся про себя: по самым приблизительным прикидкам, все это великолепие должно было весить фунтов не менее десяти — однако барон не походил на человека, угнетенного такой тяжестью…

— Здравствуй, князь! — выпалил хозяин, без малейшей чопорности обменявшись с Бестужевым рукопожатием. — Рад с тобой познакомиться, друзья Илоны — мои друзья. Приехал посмотреть… чудеса технического прогресса? Честное слово, не разочаруешься! — И он залихватски подмигнул.

Бестужеву и в голову не пришло обижаться на столь фамильярное обращение: он еще в Петербурге узнал, что благородным сословием и офицерами в Австро-Венгерской империи хорошим тоном считается как раз обращение на «ты».

От барона не то что припахивало спиртным — несло, как из винной бочки. Правда, он, судя по всему, был из тех кутил, что способны, регулярно поглощая устрашающее количество вина, сохранять и относительную твердость походки, и внятность речи. Тот еще гуляка, отметил Бестужев.

Он не сразу определил, что означал чуточку странный взгляд барона — ага, вот оно в чем дело, следовало ожидать… Наследник славного рода Моренгеймов уставился на бухарскую звезду Бестужева, словно несдержанный ребенок на конфету.

— Бог ты мой, Иван! — выдохнул барон прямо-таки завороженно. — Серебряный знак ордена Благородной Бухары…

— Ты, должно быть, прекрасно в этом разбираешься, Рудольф? — светским тоном спросил Бестужев.

— Уж будь уверен! Нет на этом свете такой награды, про которую я бы не слышал и назвать не сумел! — с несомненным апломбом ответил барон.

Самое смешное — Бестужев не сомневался, что именно так и обстоит. «Ну что же, — великодушно подумал он, — в конце концов, если подумать, это гораздо более безобидное увлечение, нежели отчаянная игра в казино или

взятие на содержание балетных танцовщиц целыми эскадронами…»

Барон, шагая с ним рядом, совершенно непринужденно продолжал:

— Честно говоря, князь, я и сам толком не смогу предсказать заранее, когда тебе удастся полюбоваться аппаратом в действии… — Он вновь подмигнул с вульгарной чуточку гримасой. — Сам поймешь… Но выпить-то, надеюсь, не откажешься? Я слышал, в Сибири такие страшные морозы, что медведи на бегу замерзают и вы там только и делаете, что согреваетесь горячительным, чтобы не умереть от холода…

— Да, примерно так и обстоит, — сказал Бестужев, ничуть не горевший желанием читать лекции по естествознанию. — Холодновато бывает…

По какому-то неисповедимому движению мысли он попытался представить себе Танино лицо в мороз — раскрасневшиеся щеки, иней на ресницах… Он никогда не был в Сибири зимой.

И тут же запретил себе об этом думать, чтобы лишний раз не ранить душу.

Они вошли в обширную залу, где за богато накрытым столом сидело не менее дюжины человек, одни мужчины, военные и штатские. Сразу видно было, что компания давненько уж пребывает за столом и угоститься успела на славу: расстегнутые воротники мундиров, распущенные узлы галстуков, раскрасневшиеся лица, громкие разговоры вразнобой… Как всегда в таких компаниях случается, появление барона с новым лицом встретили крайне жизнерадостными возгласами, словно произошло невесть какое важное и радостное событие. На некотором отдалении от стола недвижными статуями замерли с полдюжины лакеев. Бестужев высмотрел Вадецкого — скромно примостившегося в самом конце стола и державшегося, конечно же, гораздо менее развязно.

— Позвольте вам представить, господа! — с большим воодушевлением возгласил барон. — Сибирский князь Иван… Иван… фамилию я запамятовал, она сложна, как все русские, но какое это имеет значение среди благородного дворянства? Князь Иван из страшной ледяной Сибири, владелец золотых рудников, большой друг нашей очаровательной Илонки! (При этих словах он ухарски подмигнул собравшимся.)

Те ответили столь же громогласными возгласами, порой нечленораздельными, но определенно выражавшими дружеское расположение. Появившиеся на некоторых физиономиях ухмылочки были как раз теми, каких следовало ожидать в чисто мужской подвыпившей компании, и Бестужев сохранил полнейшее хладнокровие: в чужой монастырь со своим уставом не ходят, ясно, что нравы здесь самые непринужденные…

Дружески приобняв его, барон усадил Бестужева на стул, перед которым красовался нетронутый прибор с пустыми тарелками и безукоризненно разложенными ножами-вилками. Сам плюхнулся рядом, очевидно, это и было его место. Величественно взмахнув рукой, он крикнул:

— Шампанского всем, дармоеды! Нужно выпить за князя Ивана!

Лакеи-статуи мгновенно ожили и бесшумно запорхали вокруг стола, откупоривая новые бутылки и разливая по бокалам искрящуюся животворную влагу. Мелодично зазвенел хрусталь. Бокалы были приличных размеров, но Бестужеву, конечно же, нельзя было отставать от здешнего общества, и пришлось единым махом разделаться едва ли не с полубутылкой, благо для бывшего гвардейского кавалериста российской императорской армии это было задачей не столь уж сложной и безусловно знакомой.

Сосед Бестужева справа, колоритный субъект в расшитой золотыми бранденбурами зеленой венгерке, довольно молодой, но совершенно лысый, в некоторой задумчивости, с очень глубокомысленным видом, протянул:

— Рудники? Прошу прощения, но достаточно ли это достойное для благородного человека занятие — заниматься рудниками?

Другой, могучего телосложения офицер (судя по синему мундиру с красными отворотами и таким же воротником, драгун), возразил столь же глубокомысленно и серьезно:

— По-моему, достаточно достойное. Ты же слышал, Фери, — рудники золотые. Я не спорю, унизительно для дворянина было бы добывать из земли уголь или еще что-нибудь плебейское, но золото — металл благородный, а следовательно, и благородному человеку заниматься им не зазорно…