Чтение онлайн

 Конечно, благодаря Прасковье, работавшей здесь завхозом, мальчиков терпели студенты, которым эта троица мешала совершенствовать своё мастерство не один год. Коле и его друзьям, как и всем подросткам, переходный возраст пришлось пережить непросто. В этот период дома не сидится, улица манит кажущейся свободой от домашней суеты и учёбы в школе.

 Часто бессмысленное времяпровождение с бессодержательной болтовнёй заменяло чтение книг, зубрёжку исторических дат, теорем и формул. Дни рождения вождей, писателей, даты революций, бунтов, эпох никак не укладывались в мозговые извилины.

Ошибка всей молодёжи заключалась в уверенности, что жизнь бесконечна и всё успеется. Наверно, поэтому восьмой и девятый классы без выпускных экзаменов Колю расслабили, отчего учёба стала превращаться в монотонный процесс. Игра в теннис и шахматы зимой, летом - катание на велосипедах, купание в пруду, игры в волейбол и футбол были интересней, а будущая трудовая жизнь казалась далёкой и неясной.

 Фёдор ни за что не захотел ночевать в доме. Его пугала перспектива снова увидеть у кровати Рыжего и Чернявого. Надя разочарованно мяла в руках тряпку, которой только что вытерла со стола, думая, что вот и не понравилась гостю, а так мечтала согреться рядом с горячим мужским телом.

 -В сарае, что ли, устроить тебе постель?
– спросила тихо, покорным видом своим выказывая непротивление повороту судьбы.

 -Мы могли бы там вместе переночевать, - улыбнулся Фёдор.

 -Правда? Ты не против?
– подпрыгнула Надя и громко засмеялась.
– Я уж думала, не приглянулась тебе, - простодушно заулыбалась она.
– Так я сейчас, живо всё приготовлю!

 -Да чего готовить-то? Пошли! Боюсь я здесь ночевать. Старосту, наверно, я здорово разозлил. А далеко ли ушёл от деревни-то?

 -От Гаврилыча-то ты ушёл всего семь километров, но вражина этот едва ли сюда полезет. А чем разозлил-то?

 -Так бежал я от него и лекаря, - беспокойным тоном ответил Фёдор, - вот и спрашиваю, нет ли партизан настоящих здесь?

 -Уйти хочешь? Тут кругом немцы посуху, а к фронту - болото. Его к декабрю заморозит, так можно пройти. Только полыньи припорашивает снегом, утонешь бесследно.

 -Я бы утром пошёл дальше к северу. К югу-то немцев больше тянет, а мы к холоду привычные.

 В сарае было уже темно. Наощуп, держа Фёдора за руку, Надя потащила его по лестнице на сеновал. Оба несли одеяла, подушки, с трудом вскарабкались, побросали на сено ноши.

 В полумраке расстелила Надя одеяла, бросила в изголовья подушки. Оба легли как-то отчуждённо, будто совершенно забыв, что им хочется делать дальше.

 Фёдор почувствовал какое-то неодолимое препятствие к продвижению нескольких сантиметров расстояния до тела деревенской девушки. Надя же почувствовала такое сердцебиение, что не в состоянии была пошевелиться. Она вся замерла в ожидании. И когда спина стала наполняться испариной, девушка стала осторожно освобождаться от своей, не красящей её, одежонки.

 Фёдор облегчённо вздохнул, почувствовав шевеление Нади, и тоже стал снимать всё, что могло помешать объединиться телам их для более тесного сближения. Делалось всё молча, слышно было только похрустывание сена под одеялом да излишнее шумное дыхание обоих.

 Ранним утром Надя покинула нагретое ложе, чтобы накормить козу,

двух овечек и четырёх куриц. Петуха она зарубила сразу, чтобы не привлёк немцев своим голосистым пением. Фёдор вскочил, напряжённо озираясь, через минуту, стал поспешно одеваться. Надина голова улыбнулась ему уже внизу лестницы и исчезла. Фёдор спустился следом, выглянул из сарая, крадучись подошёл к изгороди, готовый перемахнуть через неё и мчаться в лес во всю прыть.

 Но кругом было тихо, и ничто не предвещало беды. Надя гундосила незамысловатый мотив, возясь у печки. Огонь быстро захватил в плен дрова, внутри печи загудело от воздушной тяги, и скоро завтрак был готов. Шикарная яичница из четырёх яиц на козьем молоке украшала стол. Надя, сияющая счастливой улыбкой, одетая в домотканую кофту из овечьей шерсти, ждала, когда Фёдор сядет за стол. Он посмотрел на это чудо на чёрной чугунной сковороде, потом на Надю и сказал:

 -Ну, зачем ты так-то? Ведь на меня яиц и молока не напасёшься! Я бы и картошки поел. А завтра что будешь есть?

 -И пусть!
– торжествовала она.
– Мне сейчас хорошо! Кто его знает, что будет завтра? Завтра ведь может и не быть, понимаешь? Придут немцы и опять сожгут всё это! А то и меня убьют.

 Она помолчала несколько мгновений, задумавшись над своими словами, очнувшись, сказала:

 -Ну чего ты? Ты ешь, это тебе полезно.

 Он съел ровно половину содержимого сковороды, завершил завтрак стаканом молока с лепёшками и поблагодарил Надю скромным поцелуем. Она смущённо засмеялась в ответ.

 -Ночью ты целовал горячей, - простодушно, чисто по-деревенски, призналась она, - наверно, ночью я красивей, правда?

 -Какая же ночью ты красивей? Тебя же не видно!
– в тон ей ответил Фёдор, и на этот раз прижал девушку к своей груди крепко и так же крепко поцеловал. Он вдруг осознал после её признания, что действительно, в любой момент всё это тихое счастье может прекратиться, потому что немцы совсем близко и в любую минуту кто-то из оберштурмфюреров пошлёт какого-нибудь оберлейтенанта с ротой прочесать кромку болота для обнаружения партизан.

 И может так случиться, что оберлейтенант в свою очередь пошлёт этих перевёртышей со старостой во главе, которые обнаружат его здесь в плену эйфории, не имеющего ни ружья, ни гранаты, чтобы защитить Надю от посягательств бывших советских солдат, позабывших не только о присяге, но и о земле, которая их вскормила, и которую просто необходимо защитить от врага.

 -О твоём доме они знают, - вдруг догадался Фёдор.
– Ну да, как же я сразу не сообразил!

 -Знают, - согласилась Надя.
– Наверно, забыли. А может и нет.

 -Ещё не поздно уйти!
– с проснувшимся беспокойством в голосе сказал Фёдор.
– Понимаешь, вдвоём мы можем меньше вызвать подозрения у немцев, если случайно наткнёмся на них.

 -Нет, Федя, нет! Лучше подождать до декабря. Болото замёрзнет, тогда проще. А сейчас в болоте тропу знать надо. Утонуть можно.

 Надя сразу погрустнела, снова стала некрасивой. Но Фёдор уже не замечал ни белёсых бровей, ни отсутствия ресниц, и даже облупившийся нос девушки не казался ему чересчур красным.