Сын Неба
Шрифт:
Они требовали не денег, не банковских карт. Они требовали раскрыть им тайну Вхождения. К их удивлению, никакие устрашающие действия не понадобились.
– Я не делаю из этого тайны, – удивился Он и долго, терпеливо стал рассказывать им про бинарную природу Вселенной, про синхронизацию Перехода из состояния вещества в состояние волновое, про методы тренинга психики, про доминанту волновых структур.
Накачанные ребята начали зевать, двое раздраженно сжимали кулаки:
– Фильтруй базар, заусенец, – выцедил один «качок», его мощные мышцы нервно напрягались под тонкой футболкой, бицепсы с трицепсами рвались
– Ты нам скажи, – подхватил другой, – как омолодиться и как пройти сквозь стену. А бабули мы не пожалеем. Конкретно. Тачку купишь. Из своей халупы вылезешь.
– Так я вам и рассказываю…
– Ты нам горбатого лепишь, в натуре! Ты нам скажи конкретно! Как?!!
– Давайте я объясню вам какую-нибудь более доступную вещь, попроще – квантовую механику, нелинейную оптику. Вхождение – это довольно сложно.
Они уже готовы были разогреть утюг, зажимать Его пальцы между дверью и косяком, но их остановил вожак. Он отправил братков, а сам слушал Его долго и терпеливо. Он ходил к Нему год, второй год. На третий год появились первые результаты. Он все ближе и ближе подходил к Вхождению. А профессию рэкетира он оставил, хотя это и не легко сделать – из этой профессии уйти. Как из коммунистической партии: без последствий не оставят. И тем не менее…
Руководство его группой перешло к другому коллеге – надежному «качку», ярому приверженцу своей нелегкой профессии и совершенно невосприимчивому к усвоению сложных, требующих терпения, выдержки, веры до фанатизма, немалого уровня интеллекта и чего-то еще большего, трудно объяснимого и трудно фиксируемого: к усвоению приемов реализации запредельных возможностей человека.
Из этой группы людей методикой и приемами заинтересовался один. Из куда более многочисленных групп – тоже единицы.
Возможность Войти есть у каждого, но Войдут далеко не все.
32. Петечка даже не вышел из своей комнаты поздороваться, когда приезжали эти двое. Но когда они прощались с его матерью, что-то подтолкнуло его выйти.
– А-а, Петечка! – сразу узнал его дядя Сережа, хотя как тут ошибиться, кто еще мог бы выйти из комнаты Петечки?
– Я провожу вас?
– Пошли.
Мы присели на аллее на скамейку. Петечка рассказывал о том, как они жили эти годы, пока меня не было. И.Х., как и я, терпеливо слушал. Он никогда не торопился. Меня все эти годы Милочка и Кесарев в разговорах упоминали редко, но с ненавистью.
– А почему? Не говорили?
– Нет. Да и я как-то не задумывался. Но я тоже ненавидел. Я даже насылал на тебя беды, несчастья, болезни. Я занимаюсь магией, – Петечка даже привстал. – Черной магией. Я – самый могущественный маг!
Я не отвечал. Я думал. И много ты, Петечка, мне бед наслал, а? Со своими бы разобрался.
– Но я сниму с тебя заклятье! – Петечка торжественно поднял руку. Эту же руку он потом запустил во внутренний карман пиджака и достал мою фотографию. Фотография была сделана лет тридцать назад, моя внешность на ней была почти такая же, как сейчас, но другой моей внешности – внешности 50-летнего мужчины – Петечка никогда не видел. Он протянул мне фотографию, я убрал ее в карман. На ощупь я почувствовал, что фотография в нескольких местах проколота. Так неуклюже, так беспомощно, так тупенько наложенное заклятье имеет обратное свойство: оно накладывается
И.Х., оказавшийся невольным свидетелем нашего разговора, почему-то сдерживал улыбку. Я восхищался Его невозмутимостью, хотя поведение И.Х. очень часто бывало для меня необъяснимо. Петечке Он еще мог помочь. Несоизмеримо более существенным, чем денежной подачкой.
33. Положение было и впрямь безвыходное.
Меня почему-то это радовало.
Мне доставляло удовольствие выть, выходя на балкон. Из-за облаков выглядывала луна, послушно откликаясь на мой звериный зов. В соседнем доме включался свет, сразу в нескольких окнах, кто-то выглядывал из форточек, орал, что я – козел. Но я был не козлом. Я был волком. Одиноким, затравленным, серым.
– У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!!!
Потом приезжали менты, мать, заспанная и злая, открывала им дверь, показывала им мое удостоверение инвалида третьей группы, показывала справку о состоянии на учете в психо-неврологическом диспансере.
– Ну вы потише, все-таки… – правильно реагировали менты и уезжали.
– Ложись спать, Петечка, – успокаивала меня мать, я ложился, успокаивался, но слышал, как она не спит в соседней комнате, всхлипывает. От ее всхлипов просыпался ее последний муж – Кесарев.
– Опять ревешь! – рявкал он.
Она что-то бормотала в ответ сквозь всхлипы, потом начинала его бить, вспоминая, как лет пятнадцать назад он завел на стороне бабу. Он не мог дать сдачи, потому что после инсульта у него не двигалась правая рука, а одной левой с женой не справиться. Потому она и била. Раньше, когда был здоров, не била.
Я лежал, глядя в потолок. По потолку перебегали тени, когда они замирали, смотреть на них становилось неинтересно, я ждал нового движения теней. Я не засыпал.
Что-то пока незначительное, едва отличимое, но уже властно заявлявшее, что будущее – за ним, что-то уже появилось. Что-то во мне появилось новое.
34. Он классно умел делать зелье. Был в этом процессе элемент колдовства. Что-то от старинных алхимиков и сказочных волшебников. Из обычных таблеток, совершенно легально купленных в аптеке, Петечка изготавливал довольно сильное «ширево». И «ширялся». Мать постоянно проверяла его вены на руках. Глупенькая. Вены есть и на ногах, и даже под языком.
Практически он был уже безнадежным. Его, можно сказать, списали в утиль, сдали в архив, сбросили в отвал с неликвидами. Первые три попытки самоубийства мать восприняла с ужасом, панически куда-то бегала, кого-то вызывала. Шестую попытку восприняла уже равнодушно. Устала. Выдохлась. Черканул бритвой себя по горлу? Неглубоко? Артерию не задел? А хоть бы и задел? Даже неинтересно стало резать себя. Как так: – А хоть бы и задел?!
Он любил ночью шастать по улицам. Возвращаясь домой, он сообщал матери, будто кого-то убил в подъезде. По-первости она даже кинулась в подъезд – посмотреть: где же труп? Потом или привыкла к подобным заявлениям, или что-то поняла.