Сын мой ...
Шрифт:
За обедом, я уже чай пил, в квартире раздался требовательный голос:
– Эй!..
И спустя некоторое время снова:
– Эй!..
– Кто это?
– вздрогнув, спрашиваю у жены.
– Мальпасик проснулся.
– Кто, кто?
– Малюпасик. Я сына так назвала, пока тебя не было.
Женулька вышла из-за стола и направилась в спальню. Я следом.
Достав крохотный свёрток из-за ограждения кроватки, положила на диван и стала разворачивать.
– Обкакался. Не любит, когда пелёнки грязные. От того и кричит
Протянув мне испачканные причиндалы, сказала:
– В ванную. Там тебя много этого добра дожидается. Родители в Прибалтику поехали, так что теперь это твоя обязанность - пелёнки стирать.
И сразу возвращайся. Надо будет Малюпасика тёплой водой подмывать. Понесёшь его.
Так, за добрыми хлопотами, прошёл вечер. Впоследствии, когда начались занятия в институте, обязанность стирать пелёнки полностью перешла ко мне. Я этим занимался после возвращения домой. Пил чай, отправлял женульку в постель, а сам в ванную и, порой, до двух часов ночи.
* * * * *
Я и сегодня не знаю - люблю ли твою маманьку. Любовь, какой она мне представлялась изначально, перегорела вместе с первой женитьбой.
К той, которая и сегодня рядом со мной, у меня, кроме нежности, ничего не было, и нет. Ну, ещё острое чувство ответственности за её благосостояние. За благосостояние нашей семьи. И чувства эти на тебя распространились. Не мог себе представить, чтобы ты в чём-то нуждался. Нуждался с первых дней существования рядом со мной.
Уходил на службу, когда все спали. Одевался и, не завтракая, отправлялся к автобусной остановке. В то время уже ввели "проезд без кондуктора". Это позволяло ехать бесплатно, экономя пять копеек. Пять копеек туда, да пять обратно - уже десять. Десять на службу, да десять в институт - уже двадцать. Завтракал я в кафешке "три ступеньки вниз", что была в нескольких остановках от проектного института.
Котлета - девять копеек, кусок хлеба - одна копейка, стакан консервированного кофе десять копеек. Так что завтрак мой на семейном бюджете не отражался.
Обедал в студенческой столовой. Здесь первое, второе и компот, обходились копеек в двадцать пять. В общем, с голоду не пухнул. Стройный был, "как кипарис".
Но и эти двадцать пять - тридцать копеек надо было где-то взять. И я занялся приработком: писал курсовые проекты тем, кто способен был заплатить. Писал утром, на службе, до тех пор, пока звонок не оповещал о начале рабочего дня.
Это было то, что сломало меня на третьем курсе, переведя в категорию отстающих. Само по себе, это не страшно - "академическая неуспеваемость" мне не грозила. Только времени для сдачи зачётов, коллоквиумов, лабораторных работ, защиты проектов, экзаменов -не предоставлялось. Приходилось отрывать время от семьи.
И это было ещё одним фактором, который отдалял и отдалял меня от тебя. Как же переживал я эту невозможность - быть рядом. В результате стал приходящим дядей. Ты не бежал ко мне навстречу, когда я входил в квартиру. Не ластился. Не шёл "на ручки". Для этого у тебя были мама и бабушка. Мне оставалось отчуждение с которым необходимо
Хлопоты о семье были важнее.
Чуть-чуть "лёд тронулся", когда сменил работу.
На территории Балтийского судостроительного завода, который протянулся вдоль Невы на несколько автобусных остановок, перевозки производились железнодорожным транспортом. Когда там узнали, что я учусь в железнодорожном институте, взяли меня на должность "Начальника смены железнодорожного участка". А мне всё равно было, "что белить, что к стенке становить", абы платили.
Это произошло тогда, когда я на четвёртом курсе должен был учиться. Я и учился, но "не шатко и не валко" - избавлялся от всяческих "мелочных" предметов сдавая зачёты, на которые не требовалось много времени для подготовки.
К тому времени в железнодорожном институте был уже не чужой. Многие знали меня. Многих я знал и, поэтому, не было сложности "протолкнуть" жену с сыном, тёщу и тестя на геодезическую базу. Там маманьку приняли, без "соискания на должность" лаборанта.
Геобаза находилась в пригороде Ленинграда, на красивейшем берегу реки Оредеж. Моим подопечным выделили две комнаты в студенческом корпусе и... Впереди было лето в сосновом бору. Надо ли говорить, как я был рад.
Отдежурив своё на участке, приезжал и мог два дня проводить с тобой. Это были незабываемые дни. Помню, именно тогда у нас произошёл первый в нашей жизни "конфликт".
Приехал, было около десяти часов утра. Разыскал тебя среди студенток, которые благоговели к маленькому человечку, и мы пошли "искать маму". Чтобы быстрее найти её на весьма большой территории, предложил тебе звать её по имени. Звать громко, чтобы она могла услыхать.
Первым начал я:
– Мама Лиля моя-а-а-а!
– закричал во весь голос.
И каково же было моё удивление, когда ты остановился, взял меня за брючину и, тряся и топая ножкой, сказал с обидой в голосе:
– Моя мама Лиля! Моя, а не твоя!
– Хорошо, - сказал я.
– Зови свою маму.
И по всей территории, среди сосен и корпусов, раздался ребятёночный крик:
– Мама Лиля моя-а-а-а!
Славно и забавно было смотреть на тебя. Однако капля обиды запала мне в душу от осознания, что ты, уже в этом возрасте, не пожелал видеть равенства между нами. Если мама, то это твоя мама. А я, как бы, с боку.
Много времени прошло прежде, чем ты стал проявлять ко мне интерес. Этому способствовали наши прогулки по городу. Возможность большего времени, которое мог тебе уделять. Произошло это, когда я окончательно рассчитался с учёбой в институте.
Было воскресенье, отличный летний день, каких мало в Питере. Мы приехали с тобой на набережную реки Невы, что напротив Академии художеств.
Два сфинкса обрамляют спуск к воде. Ты долго смотришь на них, вылупив глазёнки. Стоишь молча, зачарованный - никогда не видел таких изваяний. Кто это - львы или люди? Если львы, то почему у них человеческие лица? А если люди, то зачем четыре лапы и хвост?