Чтение онлайн

— Душевно бает Иван Исаич.

— Нишкните, воевода говорит.

Болотников продолжал:

— Вы — сила. Сообща, значит, и двинем, силушку свою съединим. Оно сходнее, нежели корежить друг друга. Глянь туда!

Толпа обернулась, куда указывал рукой воевода. У кремлевской стены в углу лежала громадная куча бревен, досок, камней.

— На базаре вашем, к примеру, как торгуют? Как придется: с саней, с телег, а то и на земле. Не дело! Давайте-ка построим крытые торговые ряды, оконца со слюдой. На улице дождь, снег, ветер, а в рядах торгуют и в ус не дуют,

товар не на земле, а на длинных, чистых ларях лежит. Что, други, скажете?

На помост поднялся высокий, тощий посадский, угрюмый, рябой, борода рыжим клином.

— Иван Исаевич и вы, народ, слушайте! Конечно, ряды — дело доброе, а токмо ныне ко времени ли строить-то их? Отстроим, а вороги из пушек разобьют, сгорят они. Вот и вся недолга. В ратное время не до стройки. Окромя того, голодуха на Калугу надвигается. Чем в новых-то рядах торговать станем? Ась? Нечем! Так я мыслю. Прощенья просим.

Посадский сошел. Болотников, нахмурившись, с усмешкой поглядел ему вслед.

— Конечно, чтобы поработать, руки не подымаются, а на мордобой да пьянство времени хватает! Человек не медведь. Тот в берлогу забрался, лапу сосет. Более и дела ему нет. Человек же должен и для себя и для других что-то делать. К примеру, садовник старый яблони садит, а яблоки от их уродятся через многие годы, когда и садовника-то вживе не будет. Он о других помышлял.

Толпа внимательно слушала. Раздавались голоса:

— Верно, воевода, баешь!

— Истинно так!

Иван Исаевич горячо продолжал:

— На войне мы за себя и за других стоим, и мирное житие пускай таковым же будет. Ныне торговать нечем, баял посадский. Как сказать? Ныне голодухи сильной нет: заставы вражьи за рекой порасшаталися, товар к нам попадает. Придут времена, когда товару вволю будет, а ряды-то уж и готовы! Их, баял он, из пушек разобьют. А если не разобьют? В случае чего снова их построим. Живые мы люди али мертвяки? Пускай жизнь сильнее смерти будет!

Последние слова воевода произнес с большим подъемом. По всей площади прокатился гул одобрения.

На помост выскочил парень, ратник из козельской дружины, веселый и румяный.

— Иван Исаич, воевода наш! Дело сказываешь! А вы его слушайте да исполняйте! — обратился он к толпе. — Мы, люди ратные, поможем калужанам, уж поверьте.

— Добро, добро! — зашумела толпа.

— Быть по-твоему, воевода!

Со следующего дня началась постройка рядов. Строителей набралось много. Появились каменщики, землекопы, плотники, столяры. Болотников отрядил в помощь калужанам ратных людей.

Стоял морозец. Чуть порошил снежок. Раздавались гул толпы, ржанье лошадей, стук и грохот. Землекопы били, ломали мерзлую землю, рыли ее, каменщики клали в котловане фундамент. Плотники тесали бревна. Под навесами ладили окна, двери. На всякую подсобную работу народу навалилось, хоть отбавляй. С такой же горячностью набросились на стройку, как и на кулачный бой. Была сутолока, часто друг другу мешали, но Болотников, похаживая среди народа, посмеивался.

— Ничего, все наладится! — говорил он. — Ишь как за дело-то взялись!

И думал: «Вот что

значит на истинный путь людей направить!»

Хлипкий мужичонка еле-еле тащил большое бревно, того и гляди — упадет. Болотников подскочил и помог ему тащить. Мужичок теперь шел, победоносно поглядывая на окружающих: мол, знай наших, с самим воеводою работаем!

Такая шла спешка, словно пожар тушили. Проходил мимо старый-старый дед с посохом. Борода седая с прозеленью, согнулся, глядит выцветшими глазами из-под кустистых бровей. Покачал одобрительно головой, прошамкал:

— Славно, славно! Курица вас заешь! — и детски-беспомощно улыбнулся.

Тут же в сторонке куча ребятишек построила маленькие ряды из щепок, а потом по очереди садились друг на друга и с гиком носились вокруг своей стройки.

Много собралось и праздного люда: всем дела не хватало. Те стояли, глядели, судили, рядили, языками своими принимали участие в работе. Болотников увидел кучу таких праздных, повел их за собой полверсты, а оттуда они потащили обратно бревна. Среди работающих выделялась огромная фигура дяди Селифана. Его физиономия приняла обычный вид. Оба глаза глядели весело. Он, как медведь, перетаскивал с места на место тяжести.

Быстро вырастали в Калуге торговые ряды.

Как-то вечером Иван Исаевич и Олешка сидели в горнице у стола. На столе стояла миска с солеными груздями и рыжиками в постном масле, с луком. Лежал каравай житного хлеба. Только что они начали вечерять, как вошли Парфенов и Фидлер. Вид у Парфенова был расстроенный. Чем-то озабочен был и Фидлер.

— Воевода, дело у меня, — заговорил Парфенов.

— Дело не медведь, в лес не убежит. Садитесь за стол, гостями будете.

Поели грибов. Силантьевна принесла сковороду жаренной на свином сале гречневой каши. Ее тоже скоро не стало. Выпили браги. Иван Исаевич вытер красным платком рот и удовлетворенно крякнул:

— Так! Ну, теперь сказывайте про дело ваше!

— Вот послушай его, Иван Исаич, я потом скажу, — сказал Парфенов.

Фидлер, сокрушенно теребя свою рыжую шевелюру, сбивчиво заговорил:

— Послал меня дядя Василий в сарай, где пушки лежат неотделаны да ядра трех-, пятифунтовы, посчитать, сколь железа осталось. Забрел я за сарай, вижу: в задней стене лазейка. А к лазейке следы недавни видны в снегу. Сказал я об том тотчас дяде Василию.

— Пушки пока не тронуты, — заметил Парфенов. — А что стоило заклепать! Плевое дело! Двадцать пять ядер уволокли. Видно, только один раз были тати.

Иван Исаевич заходил по горнице, заложив руки за спину.

— Окрест пушкарского двора надо огорожу укрепить и пускай там всегда три стража ходят, — заговорил он быстро. — А теперь надо татей схватить!

Той же ночью в сарае караулили сам Парфенов, Фидлер, Олешка и три ратника. В руках веревки, за поясом пистоли. Рядом с Парфеновым фонарь, покрытый сверху. Долго ждали. Холодно, тоскливо… Чу, за стеной скрип. В лазейку кто-то влез. Стали класть в мешки ядра: по звуку слышно.

Парфенов встал во весь рост, осветил фонарем сарай.