Чтение онлайн

Никишка не слушается, то и дело вскидывает самопал. Сверкнул огонь. Парнишка убил царского стрельца и свалился сам. Снег около его головы окрасился кровью.

— Эх, Никишка, Никишка, головушка твоя бесталанная, — бормочет удрученно Аничкин и грозит кулаком в сторону Москвы. — Ну, погодите вы! Дорого заплатите за эту чистую кровь.

Волны повстанцев залили шанцы. Часть защитников перебита, часть в беспорядке хлынула назад. У Аничкина повредился пистоль. Он, как разъяренный бык, схватил оброненную кем-то дубину и стал с остервенением

гвоздить ею по черепам. Черепа трескались, как арбузы, а он приговаривал:

— Вот тебе за горе народное… За Болотникова… За Никишку… Получай!

Вдруг из-за домов хлынули стрельцы в красных кафтанах, заполнили берег. Они яростно накинулись на повстанцев.

— Э-ге-ге, воры в кровушке умылися, водицы яузской напилися! — заревел, как бык, рыжий краснорожий стрелец, бросаясь в погоню.

Атаман Аничкин резко повернулся и ударил стрельца по голове дубиной.

— Вот и ты, рыжак, в кровушке умылся! — крикнул он, перебегая по уцелевшей лестнице на свой берег.

Тонут в Яузе, гибнут на берегу повстанцы. Бьют по ним со Скородома пушки. Стрельцы из самопалов, установленных на рогатках, стреляют на выбор.

На московской стороне начали уже поправлять шанцы, заделывать бреши в заборе. Царские ратники ходят по берегу и хладнокровно приканчивают раненых врагов…

К Болотникову явились из Москвы посланцы. Во главе — богатый посадский. На нем суконный плащ, застегнутый серебряной круглой пуговицей на правом плече, белые валенцы с желтыми мушками. Шапку снял, лицо хитрое, лисье, улыбается.

Иван Исаевич, отяжелевший после бессонной ночи, сидел в кресле, низко опустив голову. Казалось, что он спал. Когда вошли, Болотников поднял веки воспаленных глаз.

— Садитесь. С чем прибыли, люди московские?

Улыбка на подвижном лице посадского быстро сменилась почтением и затем скорбью.

— Воевода преславный, — начал он льстиво. — Во-первых, бьют тебе челом посадские люди да народ черный!

Посланцы закланялись.

— Слушай! Смертью голодною погибаем, смертью холодною замерзаем! Телеса пухнут через того ли царя Шуйского, бирюка старого. До коих же пор терпеть нам напасти эти? И вот, воевода, покорится тебе люд московский, но допреж кажи нам царя Димитрия Ивановича. Тогда мы у того Шуйского с головы сдернем шапку Мономахову, наденем на него скуфью.

— Слову нашему верь, воевода, — загудели, задвигались остальные.

Посадский, поблескивая маленькими, хитрыми, злыми, как у хорька, глазками, продолжал:

— А ежели царя Димитрия Ивановича у вас нету, тогда лучше покоритесь царю нашему!

Болотников с любопытством рассматривал посадского, ответил твердо, подчеркивая раздельно каждое слово, но все же уклончиво.

— Хоронится до срока царь. Он меня и послал наперед себя во Путивль да на Москву. И поклялся я клятвою великою, что жизнь отдам за народное дело! А вы лучше загодя сдавайтеся. Я вскорости у вас буду.

Посланцы

ушли. Нетерпение охватило Болотникова. Он быстро ходил взад и вперед по горнице, что-то с досадой бормотал, потом остановился перед Олешкой, сидевшим у окна, и стал высказывать ему то, о чем думал всю ночь.

— Олешка, друже мой, московские люди до нас припадают, могут и гиль в граде учинить. Дать бы им государя и конец, наш верх будет. Сам ведаешь, писал я несколько раз князю Шаховскому, просил царя прислать. Не шлет. Что ты станешь делать?

Олешка внимательно слушал своего названного отца.

— Как жар-птица царь тот, — вздохнув, произнес он. — Никак залучить его невозможно. А ты, дядя Иван, не береди себе душу. Может, и без царя управимся.

Болотников поглядел на Олешку, улыбнулся и ничего не сказал.

Ехал как-то раз Болотников к местам боев. Был он озабочен и сумрачен: не удавалось пробить вражий заслон. Москва была близка и недоступна.

На обочине дороги встретился ему отряд ратников, расположившихся на привал. Спешился Иван Исаевич со свитой, присел погреться у костра.

— Ну-ка, Мишка Ярославец, сказывай воеводе, что мы даве балакали, — обратился плечистый ратник к шустрому, веселому мужику.

Тот подошел к Болотникову, низко поклонился, начал скороговоркой:

— Дорогой наш воевода! Не обессудь, ежели не так скажу. Мы люди немудрые, лаптем щи хлебаем, а все же маленько соображаем.

— Мишка, дело сказывай.

— Замолол, как мельница на холостом ходу!

Мужик минуту подумал и горячо, взволнованно заговорил:

— Была присказка, теперь сказка будет. Надо бить нам не токмо царя, бояр да окольничих, а и дворян, детей боярских, дьяков, купчин. Все они нам путь-дорогу к жизни вольной застят. Вот и весь наш сказ, воевода!

— Верно сказывает Михайло! Истинно! — загудели кругом.

Болотников встал.

— Слыхал я, други ратные, не единожды речи эти, и о том я сам думу думаю, — сказал он. — Видно, быть посему.

В его голосе слышалась глубокая убежденность. Порывистый ветер бил в лицо воеводы. Оно было необычайно сурово.

Провожаемый гулом одобрения, Болотников сел на коня и поехал дальше.

«Да, пришли сроки начистоту дело делать. Пора!» — думал он.

Вскоре полетели по Руси новые «прелестные грамоты» покрепче, позабористей прежних.

В низкой бокоуше Коломенского дворца жара от раскрытой печи с синими и красными изразцами. В ней пылают сухие березовые дрова. Сквозь небольшие зарешеченные оконницы бьют и играют на полу и стенах яркие лучи полуденного солнца и сверкают на узорах замерзших стекол. У стола, покрытого красным сукном, сидят Болотников и атаман Аничкин. Болотников встревожен, недоволен:

— Как я тебя, Петро, на Москву пущу? Нужен ты мне, воитель славный. Придам тебе вскорости к твоим станичникам еще тыщ пять. Атамань над ими. А ты что удумал? А?