Чтение онлайн

— Я, княже!

— Значит, воевода, ты…

Князь замялся. Болотников, твердо глядя ему в глаза, отчеканил:

— Молвить хочешь ты, что я холоп твой? Да, было, княже, да быльем поросло. Ушел я в ту пору от житья сладкого у Остолопа твоего. У казаков воевал, в полон попал к татарам да в Туретчину, а после в Венецейской земле обретался. Так-то, княже!

— Знаю, знаю. Слышал о жизни твоей на Дону и в иноземных краях. А прочее, — князь махнул рукой. — Э, что там, Иван Исаич! Конечно, оно так и есть, как сказываешь: было, да быльем поросло. Слова мои к случаю пришлись. Выпьем! — сказал Телятевский.

А сам думал: «Ивашка,

холоп мой был, а поди ж ты, какую силу взял! Войска царские от Калуги прогнал. Признаться надо: молодец, молодец! Искусный воитель… Книжен зело… Супротив моего «Петра» куда выше! Вот те и смерд!»

Спесь боярская и невольная симпатия к Болотникову боролись в душе князя.

Через несколько дней в Тулу вернулись «Петр Федорович» и Шаховской. Скоро к Болотникову явились все большие военачальники. Князь Шаховской был все такой же: быстрый, крепкий, решительный. Он, улыбаясь, облобызал Болотникова, подумал: «Покамест он силен. Стало быть, за его мне надо держаться! Прямой расчет!»

Следом, развязно и заносчиво глядя на окружающих, вошел богато одетый «Петр Федорович».

— Ну вот и я! — гаркнул он.

Остальные промолчали, поглядели на него с недоумением, с насмешкой. «Ишь, осчастливил, дитятко царское, что явился!» — подумал Болотников.

Большие начальники сели вокруг стола с холодной закусью и винами. Начальные люди поменьше сидели у стен, подходили к другим столам, изрядно ели и пили. Болотников встал, все замолкли. Он сказал:

— Собралися мы во граде сем оборону держать. Получил я весть из Москвы: сам Шуйский царь на нас двинется. Выбрать надлежит главу меж нас. Твое слово, Григорий Петрович! Ты годами старшой и многорассуден зело.

Шаховской расправил бороду, хитро усмехнулся:

— Много сказывать не стану. Болотников, Иван Исаевич, хоть и младший годами среди нас, а в войне вельми сведущ. Ратное дело у его спорится. Великим разумом господь наградил. Он и войска больше всех привел. Кроме того, он есть большой воевода, каковым его пожаловал сам царь Димитрий Иванович. Так что супротив его не поспоришь!

— Верно глаголешь, Григорий Петрович! Спорить не приходится! — откликнулся Телятевский.

— Быть посему! — подтвердил Илейка, хотя не совсем был доволен. «Ну, да ведь с Болотниковым не совладаешь», — подумал он.

Иван Исаевич принял воеводство над Тулой.

Проснувшись, Иван Исаевич быстро поднялся с жесткого тюфяка, положил на плечо ручник, взглянул на розовеющие от зари стекла оконниц, пошел во двор. Во дворе, за загородкой, он снял с себя белье, схватил заранее приготовленное деревянное ведро, умылся и облил свое богатырское тело холодной водой, от удовольствия сопя, охая, гогоча. На все это смотрел громадный, рыжий, вислоухий пес, который даже бросил глодать кость. Обрызганный водой, пес с глухим рычанием убрался в конуру. Иван Исаевич досуха вытерся, кожа загорелась, покраснела. Быстро оделся и ушел; в горнице сел к столу, пристроился к большому жареному налиму, лежащему в сулее. Вошел Федор Гора, сел за стол, и оба ополчились на налима. Съев, выпили по чарке вина.

— Бувай здоровенек!

— Будь здоров! Сказывай, как поиск.

Гора сообщил, что ездившая к Серпухову и Кашире конная разведка из запорожцев и украинцев врага не видела; потом стал рассказывать про новую партию прибывших украинцев:

— Гарны хлопцы, гарны! Идуть, усе идуть

до нас! Эх, Украина, Украина! Погана там жизнь!

Гора высказал далее то, что у него на сердце накипело, что Ивану Исаевичу известно было, но и на этот раз он внимательно прослушал Гору. А Федор, рассказывая, все более омрачался, голос его глухим стал, обычно веселые глаза потускнели, ссутулился.

«Ишь как нахохлился, словно сокол под дождем…» — подумал сочувственно Иван Исаевич. А Гора рассказывал:

— Край богатый, земля родюча, а народ бидуе, вид богатства крыхитки перепадають селянам — посполытым. Паны панують в своих маентках, а народ простый в послушенстви у панив, на ных спыну свою гнэ, посполыты — на земли, а хлопы — при маентках. Шляхта грызэться миж собою и выходыть: паны быоться, у мужикив чубы трещать. Податки и на панив и на Ричь Посполыту душать посполытых. А податкив богато: чинш, ставщина, сухомельщина, очковэ, осып и все таке. Державци пански стараються батогамы податки выбываты за кильки рокив вперед. Колысь хоч и булы на Украини князи та дворяны, а все ж одну виру малы з народом, православну. А потим бильшисть з ных поминялы ридну виру на католыцьку. Чи свий, чи лях — не разбэрэш. Свий ще лютиший, як пес на цепу. Езуитив вид папы Рымьского понаизжало, росплодылысь по Украини, як блощицы у пэрыни. Думка у ных давня: украинцив перевэсты на католикив, щоб папи Рымьскому мы вклонялысь, що его никто не чув, не бачив, що воно за птыця. Унию выгадалы, щоб нашу и ихню виру зъеднаты. А як зъеднаты? Щоб латынська, католыцька вира була на Украини.

На столе, у коего сидели Иван Исаевич и Федор Гора, появился черный таракан, остановился, шевеля длинными усами. Оба обратили на него внимание. Иван Исаевич смешливо подумал:

«Ишь усищи-то, как у пана польского!» А Гора со злобой прихлопнул таракана ладонью, сбросил со стола, продолжал:

— И ще лыхо. Татарски наскокы, а воны сэла палылы, украинцив в полон гонылы, а старых, немичных, дитэй малых насмэрть убывалы. Розруха, крипацьке бесправья на богатий Украини. Знаю: такэ лыхо не на одний Украини, всюды, дэ е богати и бидни.

Гора тяжело вздохнул, помолчал и под внимательным взором Болотникова продолжал:

— Що народу дияты? Хто тэрпыть, а хто в Сич Запорижську тикае, з запорижцамы ляхив, татар, туркив бьють. А оцэ почулы, що Болотныкив за правду бьется, и суды идуть. От и всэ!

Кончил Гора и просветлел как-то. А Иван Исаевич молчит, на Федора глядит. Потом как стукнет кулачищем по столу, аж посуда на нем заплясала. Стукнул, воскликнул:

— Хведор, друже, не тужи, гляди весело! Били и бить будем ворогов! А нас убьют, иные придут, ворогов побьют — Русь и Украина славно жить станут. Верь мне, друже!

Тут уж Федор совсем расцвел, смотрит весело…

По городу ходили для порядка днем и ночью стражи. Скоро, однако, «загогулина содеялась».

Средь бела дня несколько терских казаков ворвались в богатую избу, взяли деньги, убили хозяев, выволокли рухлядь, но нарвались на отряд охранителей. Татей схватили с поличным и привели к Болотникову.

Быстро разобрал воевода суть дела. Тут же увели злодеев на площадь и повесили.

Весть о преступлении и суровом наказании облетела город, всполошила туляков, потом успокоила: поняли, что воевода их в обиду не даст. «Петр Федорович», узнав о происшествии, явился к Болотникову. Разъярен был, лицо багровое, глаза кровью налились, в руке нагайка. Стал вопить: