Чтение онлайн

— Винсент старой закалки. Он не понимает хрупкого баланса, который ты создал. — Данте барабанит пальцами по подлокотнику. — Что ты предлагаешь?

— Разговор. — Я провожу пальцем по краю стакана с виски, наблюдая, как свет играет в янтарной жидкости. — Который ясно даст понять, что мои контейнеры, мои доки, мои манифесты — все это — закрыто для его товара.

— А если Винсент не внемлет голосу разума? — Глаза Данте сужаются, морщинки в их уголках углубляются, как линии разлома в выветренном камне.

Я встречаю его взгляд,

не моргая, мое отражение в его зрачках не выражает ничего, кроме холодной уверенности.

— Тогда мы заговорим на языке, который он понимает лучше. На том, что пишется красным и читается на похоронах.

Данте усмехается, поднимая бокал в шуточном тосте.

— Вот это Равелло, которого я помню. В твоем отце была та же сталь под шелком. — Он отпивает глоток, затем ставит стакан с нарочитой осторожностью. — Считай, что вопрос с Торрино улажен. Но Лука... — Его голос падает почти до шепота. — Когда ты будешь сидеть в Сити-холле, помни, кто помог тебя туда посадить.

— Я помню все, Данте. Каждое одолжение, каждый долг, каждое рукопожатие. — Я встаю, поправляя запонки. — Именно это делает меня ценным для вас.

Он тоже встает, протягивая руку.

— За мэра Равелло.

Я пожимаю ее, чувствуя вес десятилетий власти в его хватке.

— За Нью-Йорк.

Когда я иду к лифту, я ловлю свое отражение в темных окнах — человек, балансирующий на лезвии бритвы между двумя мирами, готовый прыгнуть в третий. Город раскинулся подо мной, как шахматная доска, и я только что сделал свой первый ход.

Лили

— Я опаздываю, я так невероятно опаздываю! — бормочу я, лавируя в переполненной толпе на тротуаре, балансируя в одной руке наполовину пролитым латте, а в другой — тремя огромными учебниками. Мой рюкзак расстегнут — конечно же — и из него, как хлебные крошки, тянутся рассыпанные бумаги.

Какой-то бизнесмен в дорогом костюме сверлит меня взглядом, когда я чуть не сталкиваюсь с ним. Я одариваю его самой извиняющейся улыбкой и продолжаю двигаться.

Профессор Мартинес меня убьет. Уже третий раз на этой неделе я опаздываю на Политическую теорию, а сегодня только среда. Папу бы хватил удар, если бы знал. Дочь губернатора Мура вечно опаздывает и вечно растрепана.

Мой телефон жужжит где-то в бездне моей сумки. Я игнорирую его, сосредоточившись на том, чтобы не растянуться на тротуаре, пока бегу последний квартал до Томпсон-холла.

— Придержите дверь! — кричу я парню, входящему в здание. Он оборачивается, видит меня, и его глаза расширяются — вероятно, от вида урагана в человеческом обличье, несущегося на него.

Я влетаю в аудиторию на семь минут позже, с растрепанными волосами и пылающими щеками. Мартинес прерывается на полуслове, вскидывая одну убийственную бровь в мою сторону.

— Мисс Мур. — Голос профессора Мартинеса прорезает лекционный зал, каждый слог острый, как

скальпель. — Как любезно с вашей стороны осчастливить нас своим присутствием.

— Извините, — шепчу я, щеки горят, пока я пробираюсь вниз по проходу. Мои ботинки скрипят по полированному полу при каждом шаге, усиливая мое унижение. Я скольжу на свое обычное место рядом с Зои, чьи плечи трясутся от сдерживаемого смеха, темные кудри подпрыгивают, когда она кусает губу.

— Что на этот раз? — шепчет она из-за тетради, зеленые глаза танцуют от веселья, пока я падаю в свое кресло, и древнее дерево протестующе скрипит.

— Проспала. Снова. — Я стягиваю спутанные волосы в небрежный пучок, все еще влажные после моего тридцатисекундного душа. — Потом не могла найти свой студенческий билет. Снова. Перерыла всю комнату в его поисках.

— Лучше, чем на прошлой неделе, когда ты потеряла ключи и тебе пришлось спускаться по пожарной лестнице в том дурацком желтом платье, — бормочет она, от нее пахнет коричной жвачкой.

Я фыркаю, затем быстро маскирую это притворным кашлем, когда стальные глаза Мартинеса сцепляются со мной, как самонаводящиеся ракеты, из-за его очков в проволочной оправе.

После занятий Зои обвивает свою тонкую руку вокруг моей, и мы выходим на залитую октябрьским солнцем кирпичную дорожку во внутреннем дворе. Ее серебряные браслеты звенят о мое запястье.

— Скажи мне, что ты хотя бы помнишь, что мы сегодня вечером встречаемся со всеми в Luciano's на ужин? Там, где красно-белые скатерти в клетку и тот тирамису, который ты практически пожирала в прошлый раз?

Мое лицо, должно быть, сморщилось, как осевшее суфле, потому что она стонет, ее веснушчатый нос морщится от разочарования.

— Лили! Мы планировали это неделями!

— Знаю, знаю! Просто... — Мой телефон снова жужжит, вибрируя о бедро сквозь холщовую сумку. Я погружаю руку в хаотичную бездну, пальцы нащупывают смятые квитанции с выцветшими чернилами, раздавленный мюсли-батончик в наполовину оторванной обертке и что-то липкое, что могло быть клубничным блеском для губ 2021 года, прежде чем наконец сомкнуться вокруг прохладного металлического корпуса. На экране высвечиваются три пропущенных вызова, все с одним и тем же фото контакта — папа, в официальном губернаторском портрете, выглядит представительно и слегка неуютно. — Папа звонит без остановки.

— Губернатор-папочка проверяет? — дразнит Зои, ее глянцевые губы изгибаются в усмешке.

Я закатываю глаза и прижимаю телефон к уху, беззвучно говоря ей «заткнись».

— Привет, пап.

— Лили. — В его голосе слышится та знакомая смесь облегчения и раздражения, тот же тон, который он использует на пресс-конференциях, когда журналисты спрашивают о сокращении бюджета. — Я звонил три раза.

— Я была на занятиях. — Я не упоминаю об опоздании; тереблю болтающуюся нитку на потертом обшлаге джинсов. — Все в порядке?