Свободные
Шрифт:
– Я волновалась.
– Я сама могу о себе позаботиться. Не надо меня контролировать, Зои.
– Я не контролирую, просто тебя долго не было. А ты пообещала…
– Знаю, знаю, - она нервно достает из сумки ключи. Обходит машину, стуча по мокрому асфальту каблуками, и ловко запрыгивает в салон. Уже внутри она вновь начинает, - на моей работе тебе делать нечего.
– Хватит, а? Я же сказала, что просто не могла найти себе места. А ты, кстати, должна была прийти еще утром. Сейчас, сколько времени? Сколько? – Пожалуй, я нагло пользуюсь тем, что мама для меня скорее подруга, нежели родитель. Разница в возрасте у нас смешная. Она узнала о беременности, едва ей стукнуло семнадцать,
Мама резко выворачивает руль, и машину неуклюже ведет в сторону. Сгибаю бровь:
– Ты в порядке?
– Конечно, в порядке. Просто терпеть не могу, когда ты меня не слушаешь. Не надо тебе шляться у меня на работе, уяснила? Ты не должна там находиться. Не должна видеть меня в таком виде.
– Перестань.
– Не перестану, - она отрывает взгляд от дороги. Смотрит на меня серьезно, и вроде как пытается спугнуть, однако я вижу лишь красивую женщину с пухлыми губами и широкими, острыми скулами. С едва заметными ссадинами от жесткой мочалки. С синяками под глазами от бессонной ночи. – Жди, звони, но бар обходи стороной. Я не для того терплю застрявшие в заднице стринги, чтобы ты забегала к нам на огонек.
– Боже, тогда перестань пить с этими проститутками.
– Контролируй, что говоришь!
– Мам, брось это.
– Разговор окончен.
– Почему?
– Потому что я так сказала. Не хватало, чтобы ты мне еще нотации читала. Зои, это не твое дело.
– Я просто хочу, чтобы ты…
– Что? – Она вновь бросает на меня дикий взгляд и пожимает плечами. На ее губах ярко-алая помада. Единственный штрих, от которого она никогда не избавляется. – Чтобы я стала лучше? Изменилась? Я классно провела время, и мне хочется и дальше его так проводить. Это не конец жизни, я не обязана сидеть дома, напевая тебе колыбельные, так ведь? Ты же у меня уже взрослая, вот и дай мамочке пожить.
– Это просто немыслимо. – Удивленно фыркаю.
– Живи, пожалуйста, ради Бога. Только не надо сходить с ума и…
– Хватит.
– Но я, правда, волнуюсь.
– Волнуйся, сколько влезет, а на работу ко мне не суйся. Услышала?
– Но…
– Услышала?
Недовольно скрещиваю на груди руки. Разве это честно? Так и хочется закричать: ты же моя мама, черт тебя за ногу! Ты должна понимать, что упиваться в компании каких-то шлюх неправильно! И жить так неправильно! Ладно, да, нам нужны деньги. Для того и приходится работать в этом мерзком баре. Но чтобы еще и удовольствие получать? Отмечать, выманенные кружевными трусами, деньги? Тратить их так бескорыстно, будто дома в лишней сотне никто не нуждается? Нет, этого я определенно не понимаю.
– Что? – рявкает она, наверняка, увидев мое перекошенное от недоумения лицо.
– Ничего.
– Зои, прошу тебя, был сложный день.
– Я и молчу.
– Пожалуйста, солнышко, я не хочу ссориться.
– Мы и не ссоримся. Все в порядке. – Вздыхаю и поражаюсь, как же она так быстро сумела успокоиться и переключиться на Миссис Заботливая Мама. Может, действительно, есть особая кнопка? – Ты не думала о том, что я не вмешиваться хочу, а просто пытаюсь помочь?
Мама опять не смотрит на дорогу. Встречается со мной взглядом и усмехается.
– Когда за плечами столько ошибок, надеешься, что хотя бы дети сумеют их избежать. И я знаю, ты лучше меня, умнее. Поэтому не ходи за мной. А иди своей дорогой. И не в сторону этого отвратительного бара. А выше, Зои, настолько выше, насколько сможешь.
– Мам, я обожаю тебя, просто
– …средство против многих неприятностей. Я не помню себя в твоем возрасте, вот и пытаюсь наверстать упущенное.
– Упущенное не наверстаешь.
Мама вдруг искренне смеется. Отрывает правую руку от руля и игриво взъерошивает мои и так спутанные волосы. Хихикает:
– Ну, голова же! Откуда такие мысли? Не в отца, зуб даю! В меня что ли?
Наконец, улыбаюсь.
– В кого ж еще. Идеальная мамочка, - сжимаю ее пальцы.
– Солнце, прости, что сорвалась. Не могу видеть тебя в баре, хоть тресни. Это как ножом по сердцу, понимаешь? Ты еще и застала меня в таком виде. Боже. Если решишь найти себе новую мамашу – я возражать не стану. Честное материнское!
– Нарываешься на комплименты, да?
Мама улыбается, широко, искренне. И это последнее, что я вижу, прежде чем нашу машину таранит нечто гигантское.
Успеваю уловить в воздухе чей-то крик. Думаю, он мой. Но кто знает? С мамой голоса у нас схожи. Может, это она мне что-то сказала? А затем мне жутко больно, будто разом все тело разламывают на две части. Я давлюсь собственным ужасом и вдруг отключаюсь.
Не знаю, сколько проходит времени. Открываю глаза и тут же испускаю болезненный стон от пронзившей все мое тело дикой боли. Темно, мне темно! Я пытаюсь дотянуться руками до лица, но не могу даже пошевелиться, и мычу нечто несуразное, ерзая вверх головой на сидении. Что происходит? Где я? Что за запах? Мама? Где ты? Почему ты не смотрела на дорогу? Почему я тебя отвлекала? Грудь разрывается от рыданий, которые не способны выйти наружу, и я только и делаю, что верчусь, стону, опять верчусь. Наконец, высвобождаю руку из-под какого-то тяжелого, острого куска металла и смахиваю с глаз черную пелену. Она липкая. Смахиваю еще раз и понимаю: это кровь. Она везде! Повсюду! Течет по моему лицу, щекам, подбородку, падает куда-то на перевернутую крышу автомобиля. Перевернутую… Нас протаранили. Нас могли убить!
– Мам, - хриплю я. В горле, будто тысячи осколков. – Мам! Мама!
И я тяну свободную руку к ней, и вдруг замираю. Кажется, это ее лицо. Оно тоже липкое, и оно жутко холодное. Не знаю, что в тот момент до меня доходит, но я вдруг взрываюсь таким диким плачем, что разбитые окна в машине неприятно и тягуче дребезжат. Извиваюсь изо всех сил и отталкиваюсь сдавленными ногами от пола.
– Нет, нет! Мама! – Опять касаюсь пальцами ее слипшихся волос. – Мама! Я сейчас, мам!
Во рту скапливается кровь. Я выплевываю ее, а она вновь катится вниз по моему горлу. И меня тошнит, выворачивает наизнанку. И, наконец, просыпаются звуковые рецепторы: я слышу визг запоздалых сирен. Затем включаются рецепторы вкусовые: кровь на вкус ржавая и прокисшая, как компот. А потом в себя приходит обоняние, и я ощущаю этот мерзкий, тяжелый запах гари, горелого, крови, резины, и в голове все смешивается. Я реву, реву, извиваюсь, бью ногами дно машины, будто это как-то сможет мне помощь. И ору так неистово до тех пор, пока меня не вытаскивают из салона чьи-то сильные руки.
Меня уносят прочь от изуродованной, смятой Хонды, а я тяну ту единственную здоровую ладонь обратно к маме и плачу. Я кричу, прошу отпустить меня, говорю, что должна увидеть ее, спасти ее! А они не слышат. Все отдаляются и отдаляются. И перед моими мутными глазами остаются лишь куски прошлой жизни: куски нашей поддержанной старухи, куски неба, куски фонарных светлых пятен. И я обессилено откидываю назад голову, смотрю вверх на эти тусклые, мелкие звезды. Спрашиваю себя: что теперь будет? И вместо ответа, подкатившего к горлу в виду сотен, тысяч горючих слез, падаю в бесконечную, черную дыру.