Чтение онлайн

Газеты в Айдабуле, конечно же, не продаются. На завод приходят с полумесячным опозданием. Но радио на заводе иногда говорит, и папа однажды слышит, что в городе Бугуруслане создано бюро по розыску пропавших родственников. Тут же отсылаем письмо: ведь о дяде Юде, Яше, о средней маминой сестре Юле и ее семье ничего неизвестно. Через месяц или два — уже весной сорок второго — приходит ответ, что военная академия, где учится Яша, эвакуирована в Йошкар-Олу. Сообщают адрес. О дяде Юде ничего не знаем, а Шкляры воюют: дядя Сеня политруком, тетя Юля — военфельдшером. Указаны номера их воинских частей. Тогда же папа пишет первое письмо Сталину. Он пишет об ошибке с его национальностью.

Ответы

от родных приходят, наверно, через месяц, и Цыленька начинает собираться в Коканд, где находится тринадцатилетняя Вава, Виктория, дочь тети Юли и дяди Семена. Она живет со знакомыми, с которыми дядя Сеня отправил ее на пароходе из Одессы. Цыле разрешают поехать, так как клейма в ее паспорте тоже нет, а Вава — дочь командиров Красной Армии.

Поездка Цыли оказывается трудной, однако целыми и невредимыми в начале лета они с Вавой возвращаются в Айдабул. Нас становится шестеро.

Яша откликается довольно быстро. Пишет, что кончает академию и в Йошкар-Оле встретил бобручан. Собирается жениться на девушке Мусе.

Про дядю Юду ничего не знаем до самого освобождения Бобруйска. Потом оказывается, что двадцать шестого июня, в день взятия немцами города, он вернулся со строительства брестских аэродромов. Их квартира в доме тети Хаси уже была разграблена, а в одежде Цыленьки щеголяла Иваниха, что жила «на задах» с сыном-пьяницей. Пока дядя Юда собирал какие-то оставшиеся вещи, чтобы двинуться дальше, на восток, Иваниха привела проезжавших мимо на мотоцикле немцев. Со словами «юде», «юде» указала на дом, и немцы тут же, на крыльце, расстреляли моего дядьку за одно-единственное слово, означающее национальность. Это опять к вопросу о «дружбе народов», о которой всегда орали в нашей стране и которой, конечно же, никогда не было.

Сейчас в российских городах часто убивают людей неславянской внешности. Когда-то такое было ЧП национального масштаба. Теперь все притерпелись. Как показывает наш опыт и опыт других стран, причина — шовинизм верхов и национализм низов.

У правящего класса популярна идеологема: нация должна пробудиться и встать с колен. Ничего дурного в этом нет, но подобная политика требует предельной технологичности и аккуратности, а преувеличение национальных достоинств ведет к запусканию механизма национализма и ксенофобии. И все это — неизжитый имперский комплекс. Комплексы в правящих кругах, конечно же, были и остались. И чиновничество, и депутаты не видят в этом ничего страшного: «дети резвятся»… А ведь этнический радикализм в любой момент может направить свою агрессию не только против внешнего «врага», но и устоев самого государства.

Почему национальная проблема обострилась именно сейчас? Да потому что распалась империя, проиграли в «холодной войне», усилился шовинизм правящей элиты.

Что может спасти от заразы? Только воспитание в духе толерантности, начиная с детского сада. И понимание того, что, если делаешь плохо «черненькому», тебе, «беленькому», тоже достанется: убьют, сожгут, изувечат.

Еще в начале девятнадцатого века Александр Сергеевич писал:

Не то беда, что ты поляк: Костюшко — лях, Мицкевич — лях! Пожалуй, будь себе татарин, И тут не вижу я стыда; Будь жид — и это не беда…

В сорок третьем Яша заканчивает академию, и хотя просится на фронт, его направляют военпредом на Казанский авиационный завод. Он присылает вызов Цыле и Сарре, и мы решаем, что они должны немедленно выбираться из Айдабула — пока и им в паспорта не поставили соответствующий

штамп. Весной сорок третьего они уезжают.

Дядю Сашу Юнемана забирают в трудармию, папу — нет. Почему так — никто не знает. Но они, Юнеманы, начинают злиться на нас, как будто мы в чем-то виноваты. Дружеские отношения разлаживаются. Позже Елена, жена Юнемана, уезжает в Подмосковье, где дядя Саша работает механиком на шахте.

Зато хорошие отношения складываются с Крессами и Страдами. Крессы живут в доме напротив. В Айдабуле они — с довоенных времен. Кресс — завпроизводством на заводе, Надежда Филипповнадома. Их сын Владик, старше меня на два года, мальчишка добрый, отзывчивый. Учит правильно ходить на лыжах, а сам, распахнув тонкий плащик, накинутый на куртку, мчится по ветру без палок — как птица. Однажды весной с ним случается беда: случайно на охоте убивает лебедя. Я застаю его в сенях горько плачущим.

Альберт Мартынович Страд — главный бухгалтер завода. Огромный мужчина в рыжей дохе. Они с женой и детьми живут в Айдабуле тоже с довоенного времени. Лидия Казимировна не работает. Два их сына — Сева и Юра — воюют. Лидия Казимировна — очень остроумная женщина. Папа говорит: «Эта полька — из бывших…» То есть из настоящей интеллигенции.

Спирт нужен всем, и однажды в Айдабуле приземляется самолет. По нынешним временам — самолетик. В нем двое: летчик и штурман. Прилетели из Таинчи — станции, что находится в ста километрах от Айдабула. Прилетели за спиртом, но прием, им оказанный, настолько нравится, что самолет их «ломается», и они оседают в Айдабуле на две недели. Потом прилетают «починяльщики» и тоже остаются на неделю. Половина летчиков живет у нас, половина — у Страдов. Мы как раз только что закололи поросенка Ваську, который, конечно же, весь уходит на прокорм постояльцев. Цыля счастлива: ей кажется, что кто-нибудь вот так же кормит Яшу. Каждый вечер летчики, получившие сто литров спирта, упиваются вусмерть и все «чинят» и «чинят» свой самолет.

Летом, пока живем в Айдабуле, мама всегда берет меня с собой в поездки по деревням — ассистировать. У меня это ловко получается. Особенно часты случаи отравления деревенских ребятишек беленой: ее корень очень сладкий, но ядовитый. Ребята наедаются, теряют разум, движения становятся похожими на движения пауков в банке. Лица — красные, отекшие. В таких случаях нужно немедленно промывать желудок. Берем с собой толстый зонд, воронку и марганцовку. На месте наводим литров пять марганца, и мама ловко засовывает ребятенку в рот зонд. Начинается процедура. Ребятенка рвет, но к концу промывания он приходит в себя и мирно засыпает. Родным наказываем, чтобы назавтра провели воспитательную беседу: нельзя есть черт-те что, хотя сладкого очень хочется.

Однажды, поздно задержавшись после такого промывания, выезжаем домой часов в одиннадцать: совсем уж стемнело. Дома остались Вава и отец. Будут беспокоиться, и мы трогаемся в путь. В кромешной тьме едем по хорошо наезженной степной дороге. Мама управляет лошадью и вдруг, жалобно заржав, лошадь становится на дыбы, чуть не вывернув нас из кошевки. Потом резко несет куда-то в сторону уже без всякой дороги. Четыре желто-зеленые светящиеся точки сопровождают долго. Понимаем: волки. В этих местах они — лютые. Если лошадь не спасет — задерут. Без всякого подхлестывания лошадь несет что есть сил. Через какое-то время точки перестают светиться, и лошадь, тяжело дыша, сбавляет бег. Мы спасены. Вскоре лошадка переходит на шаг и везет нас, уже неизвестно куда. Когда начинает светать, видим: едем просто по степи. Дав полную свободу спасительнице, обе плачем и благодарим Сильву — так зовут лошадь. Теперь она сама найдет какую-нибудь дорогу.