Чтение онлайн

Шестьдесят первый запомнился еще историей с Марком Ревиным. Марк, тогда еще молодой человек, морской офицер, подполковник, подготовил к изданию сборник стихов. Все стихи шли через Никонова: себя товарищ Никонов считал тонким ценителем поэзии. Прочитав Марка, придрался к двум опусам. В одном была строфа:

За рамою — деревья и вода И звезды вперемежку с облаками… Как звонок воздух! Как прозрачно пламя! Как далеко до Страшного суда!

В предыдущей строфе рассказывалось о весенней ночи, в которой спит любимая.

— Не

понимаю, не понимаю, — негодовал Никонов, — почему нужно разводить какую-то антимонию по поводу сна женщины вместо того, чтобы писать о силе и мощи флота, где служит автор. Ревин — советский офицер. Значит, прежде всего должен думать о тех, кто стережет покой страны. И потом: что за «Страшный суд»? Что имеет в виду автор?

У Марка в то время сильно болела жена, но позже, слава Богу, поправилась. По этому поводу он написал:

Подоконник холодный, как лед, И больничная койка плывет. Так покинуто, так одиноко. Я у Бога тебя отмолил, Утро каждое с ним говорил Я словами пророка.

— Нет, подумайте! — возмущался Никонов. — Советский офицер говорит словами пророка. Т-а-ак… Ваш поэт еще и верующий. Если мы опубликуем стихи, подумают, что все офицеры Краснознаменного флота — верующие. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Не понимаю, не понимаю, как коммунист может писать такое…

Попытка объяснить, что мы имеем дело с лирическими стихами, что в душе да и вслух часто говорим «О, Господи!», ни к чему не привела. Убедить секретаря обкома было невозможно. Росчерком пера сборник был выброшен из издательского плана. Прекрасный поэт Марк Ревин еще три года оставался без книжки, пока какими-то путями не добился, чтобы сборник прочитал Константин Симонов и дал хорошую рекомендацию. Рецензией все прикрыли, но два крамольных стиха все-таки выкинули, и они увидели свет лишь лет пять тому назад в одном из последних московских сборников поэта.

Здорово намотались сегодня с Катей: объездили все рынки города, где продают стройматериалы. Ремонтники сделали уже две трети работы. Нужны обои и покрытие для пола. Купили. То и другое красивое. Все будет современно.

Какое счастье, что вот уже полтора года у Кати есть машина, и она без проблем освоила правила вождения. Она спокойный, очень устойчивый человек. Из таких, как ей сказали, получаются прекрасные водители. История же появления машины такова. Город и область заполнены транспортом: импорт из Германии. Машины не новые, но в прекрасном состоянии. Купить можно очень недорого. Вот и Катина стоила всего полторы тысячи баксов. Машина похожа на нашу «Оку». Однако у Катюши и этих денег не было: все приберегалось на ремонт. Купили машину на свои деньги Володя и Миша — брат и племянник. Какие они дружные! Володя с женой Марусей живут в Советске, бывшем Тильзите. Володя — отставник, военный пенсионер и работает в какой-то строительной фирме. Получает, видимо, неплохо. Маруся — врач-терапевт. Миша, сын, тоже зарабатывает. Все трудятся. У Володи уже давно немецкая машина. Теперь вот заставили сесть за руль и Катю. Выучилась поразительно быстро.

Кто недоволен машиной, так это Марс. Затащить его туда можно только силой: рвется на волю. Я высказала предположение: наверно, прежний владелец имел собаку и возил ее в машине. Собачий дух остался. Марс, будучи в машине, страшно нервничает, чего абсолютно не было, когда ездил в рюкзачке у Кати за спиной. Там был совершенно спокоен.

Теперь девять вечера, мы пьем чай на терраске, а Марс уже отправился «по делам службы». «Слушай, — говорит Катя, — ты заметила, как вели себя продавцы на строительном

рынке?»

— Заметила, — говорю я. — Заметила, что обои продавали русские парни и хотели обдурить нас на две сотни. Покрытие на пол продавали кавказцы и вели себя корректно.

Будем надеяться, что брака в кусках не окажется.

— А знаешь, почему кавказцы были обходительны? Они — прирожденные торговцы. Знают: если кинут покупателя сегодня, завтра к ним никто не придет. Менталитет.

— Кать, но до перестройки все жили как-то по-другому.

— Хочешь сказать, одинаково? Неправда. И до перестройки жили по-разному. Кто-то ютился в коммуналке, кто-то — в отдельной трехкомнатной; кто-то сидел на хлебе и картошке, кто-то ел хорошую колбасу. Как говорил Райкин, ел «дефицит»… Все зависело от близости к партаппарату, от наличия блата. О! Блат великая сила!..

— Катюша, ну а теперь, когда все можно купить, от чего все зависит?

— От денег, ума, хитрости, смекалки и… везения. Но никак не от нации.

— Ну, как же не от нации, если те же англичане, французы, немцы не живут так позорно. Они облизывают каждый клочочек своей земли.

— Этому есть объяснение.

— Какое?

— Наше общество после семнадцатого года стало шибко фанатичным. Таким оно остается и по сию пору. Мы — догматики и нечувствительны к противоречиям и чужому мнению. Если раньше этот фанатизм выражался в развешивании коммунистических лозунгов, то теперь — в непристойной рекламе. Поменялись ориентиры. И знаешь все отчего? Оттого, что во власти никогда не было людей, правителей, которые бы ценили не только собственную жизнь, но и чужую. Жизнь людей всегда ценилась и ценится в копейку. Мы во всем пограничная нация: и земледельцы, и кочевники, и христиане, и мусульмане. А у пограничников какая профессия? Везде и во всем искать врага. Вот и ищем. А такая психология ничего позитивного дать не может. Европа объединяется, работает на благо своего обывателя, мы же работаем на оборонку. Мы друг в дружке ищем врага, и это уже тоже на генетическом уровне. А потому — разъединяемся, расцепляемся, разваливаемся. Люди, человечество могут достичь чего-то только тогда, когда все вместе. В кулаке.

Знаешь, Лина, чем ниже — тем проще, откровеннее. Но даже на самом низу словами о непреодолимых обстоятельствах, ограблении и прочем люди стараются закамуфлировать нежелание работать, думать, что-то предпринимать. Мы по-дурацки живем, у нас много препонов, но ведь если мужик под тридцать собирает бутылки и на это живет — это тоже осознанный выбор. Это тоже о чем-то говорит. Мы, общество, тут же все ему прощаем, объясняем его состояние, жалеем, боимся осудить. А ведь пока не хотим себя осудить, пока в целом страна бессудна — она и губительно безрассудна.

Лев Николаевич Толстой, Линочка, еще в начале прошлого века предупреждал революционеров, что если к власти допустить низменные элементы, то по прошествии нескольких десятилетий страной будут править уголовники. Под низменными элементами писатель имел в виду, конечно, не простых людей, а людей без традиционной духовности. Вот они-то, эти люди, теперь и правят. А потому наверху у нас — мафия, внизу — остатки культуры.

И еще. Комплекс неполноценности сидит в нашем дремучем национализме. Национализм — эгоизм нации. А ведь мы либо ничего не делаем, либо делаем плохо. Да, в каких-то областях — оборонке, космосе — есть несомненные успехи, но зимой — каждую зиму! — замерзают в квартирах люди. У нас месяцами не получают даже мизерную зарплату, не едят досыта. А власти, которую выбираем, все по фигу. Наши главные враги — реставраторы и националисты. Коммунистическое мировоззрение биологически исчерпало себя, но на смену ему идет, да уже пришла! государственно-патриотическая идеология, которую используют все, кому не лень. А у власти поразительно короткая память: за респектабельным фасадом ничего не хотят видеть.