Чтение онлайн

После триумфальных приемов, после хорошей, доброжелательной прессы это был шок. Конечно, «Известия» выполняли партийный заказ, и Эдди Игнатьевич бросился к Пономаренко. Тот его не принял, а через секретаря предложил «хорошо отдохнуть». Им с Рут дали путевки в Сочи. Рознер не мог не подчиниться и, оставив оркестр на Юрия Бельзацкого, поехал «отдыхать», хотя, конечно же, было не до курорта. Оркестр без Рознера начал хиреть, сборы падали, а тут вдруг распоряжение из Москвы: снять имя Рознера с афиши. В августе сорок седьмого оркестр вообще перестал существовать…

Слово «джаз» уже приводило в трепет музыкальных критиков. Все они только и следили, как бы не отозваться о джазе положительно.

Фокстрот стали называть «быстрым танцем», блюз — «медленным». Началось время, которое остроумный Леонид Осипович Утесов назвал «эпохой административного разгибания саксофонов». Это и привело к мысли — уехать. Но у нас — бьют, а плакать не дают. Эдди Игнатьевич очень просил Пономаренко отпустить по-хорошему. В ответ — отказ. Тогда Рознеры и решились на последний шаг.

Летом сорок восьмого, когда Рут была уже в Кокчетаве, туда приехала Маргарита Александровна, только что окончившая мединститут и на распределительной комиссии попросившая направить на работу в Северный Казахстан, хотя должна была остаться в ближнем Подмосковье. Рита считала, что в трудный час должна быть рядом с Рут. На такую добровольную ссылку не каждый способен. А в августе сорок девятого я уехала в Казань учиться: меня все-таки выпустили. Через какое-то время родители написали: Рут разрешили переехать в Караганду, там организовался маленький оркестрик из таких же сосланных, и Рут сможет в нем работать. В Кокчетаве «под занавес» ей позволили преподавать английский в школе, но «бдительная» инспекторша через месяц все запретила.

Жизнь Эдди Игнатьевича в годы ссылки была «разнообразной». Осужденный по статье 58–1 а и приговоренный к десяти годам лишения свободы, он должен был отправиться на Колыму, но… «задержался» в Хабаровске. «Задержка» продлилась четыре года. Из таких же сосланных музыкантов создали джаз-оркестр, выступавший, в основном, перед вольными, веселя их, однако иногда разрешали играть и перед заключенными, для которых музыка Рознера была и счастьем, и светом, и воздухом.

Рознер стремился в Магадан и даже просился туда. По необъяснимой своей наивности полагал, что в суровых магаданских краях у него быстрее пойдет срок. И в конце концов попал в Магадан, но через Комсомольск-на-Амуре. Из назначенных десяти отсидел восемь, а освободился лишь в мае пятьдесят четвертого, когда умер Сталин и вышло послабление.

Жизнь есть жизнь. В Хабаровске у Эдди Игнатьевича появилась подруга — ему ведь в то время было всего тридцать семь — тридцать девять лет. Певица Антонина Грачева, видимо, как-то скрашивала существование. Родился мальчик Володя, когда Рознера уже перевели в Комсомольск-на-Амуре, но Эдди Игнатьевич не очень-то был уверен в своем отцовстве: у Антонины водились и другие мужчины. А вот в Магадане Рознер действительно женился — конечно, без регистрации — на балерине Марине, которая была посажена за то, что во время оккупации в Николаеве выступала в кабаре. У нее тоже была «десятка». От совместной жизни родилась дочь Ирина, которую Рознер любил и которая, став взрослой, попросила отца вызвать ее в Германию, когда в семидесятые Эдди Игнатьевич туда уехал. Ирина выучилась в Германии, стала врачом и очень бережет память об отце.

Ида Каминская, мать Рут, хлопотала о дочери перед Советским правительством, и еще до смерти Сталина Рут разрешили жить на воле, но… не в Москве. Она вернулась из Караганды, и начались скитания: Тула, Рязань, Подмосковье. Нужно было работать — работы не было. Диплома о педагогическом образовании у Рут тоже не было, поэтому в школу не брали. Конечно, все время приезжала в Москву — Эрика ведь росла у Деборы. Но соседка Деборы не дремала: милиция являлась днем и ночью. И тогда Рут решила обратиться

к Эренбургу, хорошо знавшему Рознера. Эренбург в то время был депутатом Верховного Совета, и одной его просьбы было достаточно, чтобы Рут не только прописали в Москве, но даже «пожали ручку». Она стала москвичкой…

1954 год. Уже в конце лета Эдди Игнатьевич возвращается в Москву. Он не собирался связывать жизнь с Мариной, но отношения с Рут тоже не складываются. В Караганде у Рут появился друг, и когда Эдди Игнатьевич узнал об этом, гневу его не было предела: он, мужчина, имеет право на внебрачную связь, она — нет. Они жили у Деборы Марковны, и после очередной ссоры Эдди Игнатьевич обычно сбегал в гостиницу.

В отличие от жены, которой трудно было найти работу даже в Москве, Рознер после возвращения оказался нужным: в обществе вновь возник робкий интерес к Западу и его культуре, к истинно джазовой музыке. Эдди Игнатьевич, хоть и сделал сильный крен в сторону советской эстрады, однако по-прежнему оставался символом запретного Запада. В недрах его оркестра происходили процессы, готовившие почву для джазового взрыва, который и произошел в Союзе в шестидесятые годы. Через оркестр Рознера прошли очень известные музыканты — Саульский, Мажуков, Терлецкий.

Артистизм, обаяние, непринужденность, которыми обладал Эдди Игнатьевич, сразу же покоряли зрителя, а умение легко находить контакт с залом было свойственно скорее многоопытному кумиру публики, чем плохо владевшему русским языком иностранцу, каковым Рознер был фактически. Концерты шли с неизменным успехом, потому что были новые аранжировки, удивительная ансамблевость, свинг и феноменальное мастерство трубача: поистине золотая труба… Я особенно любила свинг — перекличку трех групп духовых инструментов: саксофонов, труб и тромбонов. А уж когда исполняли «Сент-Луис-блюз», сердце замирало от восторга. Оркестр демонстрировал не «разговорный жанр», как большинство других оркестров, а давал музыку истинную, музыку проникновенную, пронизывающую слушателя до самого нутра.

Рут уехала в Польшу в конце шестидесятых. Красивая молодая женщина не могла оставаться одна. Она вышла замуж за актера театра, где директором была ее мать, и сама стала работать в этом театре. Но… счастлива не была. Второй муж оказался эгоистом, а уж по яркости таланта, конечно, не мог сравниться с Эдди. В начале семидесятых, когда по Польше прокатилась страшная волна антисемитизма и стало не для кого играть — все евреи уехали либо в Израиль, либо в Америку, — Ида Каминская, Рут, их мужья, Эрика и большая часть труппы перебрались в Нью-Йорк. Рут была плохо приспособлена к практической жизни, мужья тоже не очень хорошо помогали, и все свалилось на хрупкие плечи Иды. Неувязок, касавшихся всяких менеджерских дел, было предостаточно, и Ида начала сдавать. Все потихоньку разваливалось. Вскоре Иды — очень большой трагической актрисы — не стало.

После отъезда Рут Эдди не оставался один, хотя, конечно, любил только Рут. Около него появилась Галина Ходес, пытавшаяся быть — а может, и была, кто знает! — ему хорошей женой. С нею он и уехал в Германию.

В начале семидесятых для Эдди Игнатьевича опять наступило трудное время. Его оркестранты постепенно превратились в радикально настроенных джазменов самой современной ориентации. И они, конечно же, не вписывались в сложившуюся картину советской музыкальной эстрады. Предлагая публике «чистый» джаз, Рознер и его соратники опережали время, и массовый слушатель, воспитанный на советской песне, часто не понимал его. Это были трудные времена еще и потому, что истинно джазовую музыку нужно было играть между исполнительницей цыганских романсов и фельетонистом, читавшим монолог о вреде алкоголя…