Чтение онлайн

После того как они кончили своё дело и застегнули штаны, прапорщик удовлетворённо крякнул и полил свою жертву машинным маслом из той же самой жестянки.

Вот этого-то прапорщика на отдыхе и встретили мы в очереди за билетами.

— Что ж ты нам этого не сказал! — закричали мы, готовые бежать по этой мусульманской дороге обратно, чтобы найти толстяка и бить его, бить, бить по его голове в панаме, пока это слепое бешенство не оставит нас.

Мы чувствовали, будто опустили нас самих, будто надругались над самым сокровенным, дорогим,

что мы носили внутри себя.

— Убить его мало! Зачем ты ему на ногу наступил-то?!!

— Должен же я был что-то сделать, — ответил наш друг, всё так же близоруко щурясь на солнце.

Сидоров с трудом выдирается из переполненного автобуса. Попутчики мешками и сумками расстёгивают на нём куртку, но он уже прыгает с подножки. Сидоров бежит по тропинке между кустами к высокому школьному крыльцу. Вокруг него зимняя вечерняя темнота, а под ногами скользкая, покрытая асфальтом тропинка. Он успевает вовремя. У крыльца стоят несколько человек, переминаясь с ноги на ногу.

— Бог в помощь! — произносит Сидоров и пожимает протянутые руки.

Сразу вслед за Сидоровым появляется бородатый человек с маленьким рюкзачком за плечами. Люди подтягиваются к двери, и каждый боится быть последним. Последний будет сторожить дверь ещё десять минут. Но сегодня всё решается просто — все проходят внутрь, и вход сразу же запирается. Сидоров поднимается по лестнице рядом со Стаховским. Они дышат тяжело, и разговор их прерывист — Стаховский тоже торопился, а подниматься им высоко — пятый этаж.

Раздевалка уже набита их знакомыми. Кто-то кричит:

— Серёга, займи мне крючок и пошли в сортир!

Они раздеваются в тесном закутке, запихивая опустевшие сумки под лавки. Белое кимоно холодит спину Сидорова, когда он повязывает пояс. В этот момент Стаховский говорит ему:

— Когда красить будешь?

— Когда сварится, — отвечает Сидоров. Это означает, что красить пояс он будет как-нибудь потом. На деле ему просто не хочется признаваться, что, в отличие от цветных поясов его товарищей, на его поясе пришиты только «жёлтые концы». Носить настоящий пояс ему просто рано.

Жёлтые концы — четыре сантиметра на концах белого пояса.

Жёлтые концы — это несданный экзамен.

Жёлтые концы — символ ученичества.

Но Сидоров не красит даже концы — принципиально, он ненавидит их, как ефрейторские лычки. Пояс у него белый.

— Не моют полы школьники, — говорит он, войдя в зал и поклонившись. Действительно, весь пол в песке. Их товарищи тоже кланяются и шагают из раздевалки внутрь спортзала. Кто-то садится на пол, растягиваясь, кто-то прохаживается, а несколько ребят садятся на скамейки и заводят ленивый разговор.

Сенсей выходит из своей персональной раздевалки и поднимает руку вверх. К нему подбегает старший ученик с красным поясом и, пошептавшись с сенсеем, становится перед строем.

— Киесобо дач.

— Ос! —

выдыхают ученики.

— Побежали. Они бегут по кругу.

— Правым боком вперёд… Левым…

— Колени высоко!

Сидоров переводит дух, но вот уже нужно бежать, выбрасывая назад пятки.

— На кошах! Зал наполняется дребезгом.

— На пяточках! Дребезжание переходит в глухие удары.

— Серецухерен! — говорит бородатый.

Немного времени уходит на то, чтобы разобраться в строй по четыре. Сидоров оказывается на своём прежнем месте, около цифры 9, изображённой белой масляной краской на зелёном полу.

Руки. Вращение… — произносит семпай.

Зал наполняется хлопаньем рукавов.

— Раз-два-три-четыре-пять-шесть… Девять-десять… Похлопывание…

Звук становится реже и суше. Ученики бьют себя рёбрами ладоней сперва по плечам, животам, а потом перебираются на голени сначала на левую, потом, не сбиваясь с ритма, на правую.

Поклоны вперёд. Большой узел на поясе впивается Сидорову прямо в солнечное сплетение. «Ох», — только и думает он.

— Правая нога под себя, левая — вперёд! Наклоны!

Двадцать человек, пыхтя, наклоняются, пытаясь достать в этой позиции локтем пол между разведёнными ногами.

— Растяжка в парах.

Двадцать человек разбредаются по залу. Стаховский занимает место Сидорову у шведской стенки. Он сразу задирает напарнику ногу так, что суставы издают лёгкий хруст, а сам Сидоров, болтаясь на весу, пытается другой ногой достать пол. Лицо Стаховского покрыто крупными каплями пота.

— Чаёк выходит, чаёк… — бормочет он. — Три стакана.

— Иои, — говорит Красный Пояс. — Киесобо дач.

Все замирают по стойке «смирно», сжав ступни.

Сайдзен, без выражения произносит детина и начинает садиться. Вслед за ним начинает садиться первый ряд, неловко подгибая ноги и устраивая ладони на бёдрах. Второй ряд садится вслед за первым, за вторым садится третий ряд, ряд Сидорова. Люди мерно, волнами опускаются за его спиной. Он слышит их кряхтенье.

— Мусо! — командует Красный Пояс.

Ученики опускают головы, начинают втягивать в себя воздух и с шумом выпускать его обратно. Сидоров старается смотреть, как и положено, в метре перед собой, но взгляд его всё время останавливается на грязной пятке соседа спереди.

Сидоров разглядывает ороговевшую кожу, прилипшую грязь на ней и грязно-жёлтые складки кимоно. Сенсей ходит между рядами и медленно говорит:

— Когда занимаешься каратэ-до, нельзя думать ни о чём, потому что в это время ты постигаешь путь всего живого. Узнать его невозможно, как невозможно и выразить его. Его можно только почувствовать. А для этого ваши сердца должны уснуть, потому что сердце — это орган мысли. Ты должен находиться в позе отрешённости, а лицо твоё должно выражать только ненависть и неотвратимость твоей победы. И тогда руки и ноги будут двигаться сами — легко и свободно.