Свидетель
Шрифт:
В то лето я жил в маленьком нефтяном городке. Был в нём стадион «Нефтяник», профилакторий «Нефтяник» и общежитие нефтяного управления, дарившее мне свой кров.
Городок окружала слегка всхолмлённая степь, и больше не было в нём ничего.
Если не нужно было ехать на промысел, я сидел в геологическом отделе и разглядывал карту месторождения. Далёкое начальство послало меня в маленький асфальтовый городок по неясной казённой надобности. Не тьма покрывала город, а испанская жара кутала его пыльным покрывалом.
Рукописи мешались на столе — полные цифр служебные, и поросшие романтикой личные. Логично было бы некоторые
Однажды ко мне хотели по ошибке поселить какую-то женщину, но, спохватившись, поселили её в другое место. Я было не стал возражать против соседства дамы, и, улыбаясь, слушал извинения коменданта. Вскоре за своими вещами пришла виновница переполоха, и я перестал расстраиваться. Была она страшная, и ближе к босоножкам заросшая чёрным волосом. Бог с ней.
Ещё в общежитии жили чехи, строившие неподалёку кирпичный завод.
Чехам продавали пльзеньское пиво в аккуратных бутылочках. Вечерами к строителям кирпичного завода слетались местные девушки, а вахтёрша обороняла чехов.
Рядом с общежитием был рынок, где продавалось всё — кроме арбузов, так ожидаемых мною в этих краях.
Время в городке остановилось в середине семидесятых. Это было время развитого социализма и равнодушных газет. Мода менять портреты не коснулась городка — в кабинетах местных начальников висели лысые. Один же лысый, огромный, крашенный серебряной краской, стоял на главной площади, напротив бетонного человека с автоматом.
В ногах у автоматчика горел Вечный огонь, и ночью кто-то грелся у пламени.
Напротив, у ботинок вождя, на мраморной трибуне кипела жизнь. В темноте молодёжь заводила магнитофон. Пыхтела и обжималась.
В маленьком асфальтовом городке были неполадки с электричеством. Плавились розетки, и ломалось конторское оборудование. Однажды в моём общежитии просто выключился свет.
В коридоре упал пьяный с чайником. Прошёл сосед, похожий на Гоголя. Он шёл с зажжённой газетой в руке, будто по случаю жёг свои рукописи.
Я оделся, и, подсвечивая себе зажигалкой, вышел вон. Свет потух и на улице, только звёзды — пять или шесть — сиротливо мигали на небе.
Таким образом мне не дали читать, а это единственное занятие для вечера в маленьком асфальтовом городке. Я вынужден был прогуливаться по улице, освещённой пламенем Вечного огня, вместо того чтобы шелестеть, как списком кораблей, настоящим Гоголем. Этого настоящего Гоголя я нашёл в местной библиотеке.
Читал я страшную драму «Альфред» из британской жизни, где кто-то из народа спрашивает героя: «Ты откудова, брат?», а толпа британцев поражённо вздыхает: «Эх, англо-саксы…»
Эта страшная драма была случайной в моей жизни, как должна быть случайной настоящая книга. Неизвестно, к чему она может быть приложена, как пригодится. Она хороша именно тем, что стала поводом к движению.
Кстати, расплата за вечернее чтение Гоголя тоже была страшной сумасшедшая библиотечная старуха, выдав мне его под расписку, решила, что отныне получила право на долгий разговор.
Старуха караулила меня в коридоре, желая обсудить какую-то жизненную тему.
Но сейчас тьма пала на общежитие, и я, ускользнув из ласковых ревматических ладоней библиотекарши, прогуливался по улице.
Я прогуливался по улице и думал о своём предназначении.
Вовсе
Перед отъездом меня попросили купить арбуз.
Но арбузов нигде не было, поэтому я думал обо всём ненужном — книгах и рукописях.
В моей жизни было такое название — «Рукопись, найденная в Сарагосе». Это не имело никакого смысла, кроме вложенного в сами слова, его составлявшие.
Несколько лет спустя я даже начал собирать сюжеты, придуманные студентами на экзаменах. Студенты, которым нужно было рассказывать о книгах, которые они не читали, придумывали их содержание прямо перед ответом. Названия современные ставили в тупик, названия прошлого, лившиеся, как вода, долгие и объясняющие содержание, были лучше. «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» было не в пример лучше, оно указывало не только на сюжет, но и на географию. На географию указывало и «Сарагоса», потому что было понятно, что это — в Испании.
Испания для меня была связана, конечно, с гражданской войной. Не нашей, а их.
В одном хорошем романе моего детства муж и жена смотрели на Невском проспекте хронику, где юноши в клетчатых рубашках бежали среди развалин университетского городка под Мадридом с винтовками в руках, где увозили детей, а матери бежали за автобусом. В пространстве этого романа висела истыканная флажками карта Испании, там была победа под Гвадалахарой и бои в горах Гвадаррамы. Герой писал своей жене письма, где говорилось: «Командировка затягивается, мало ли что случится со мной. Во всяком случае, помни, что ты свободна, никаких обязательств». И женщина покупала на проспекте Володарского русско-испанский словарь 1836 года, изорванный, с пожелтевшими страницами, чтобы по ночам учить длинные испанские фразы: «Да, я свободна от обязательств перед тобой. Я бы просто умерла, если бы ты не вернулся».
Герой возвращался, и жена своими руками привинчивала к его гимнастёрке орден Красного Знамени.
И рассказанный мне кем-то сюжет о герцоге Гвадаррама сопрягался с более реальной, но, тем не менее, придуманной гражданской войной.
Я спрашивал разных людей, и все они давали мне разные ответы. Я не мог выяснить не то что года — века, когда была написана «Рукопись, найденная в Сарагосе».
Казалось, чего проще — сходить в библиотеку. Я знал, что книга переведена на русский (тут я отдавал себе отчёт, что я не знаю, каков был язык оригинала), давно и многократно издана. Я знал даже, что цвет обложки — чёрный. На ней есть золотое тиснение. Я знал, что она толста. Но что-то мешало мне. Я терял читательский билет, уезжал надолго, рассорился с приятелем, в доме которого правильный Потоцкий, я знал также, что книгу-рукопись написал человек по имени Потоцкий, итак, правильный Потоцкий жил на книжной полке.
А ведь я мог взять её, эту книгу, когда, совсем недавно, сидел у этого человека в гостях.
Между нами, будто вулкан, возвышался огромный арбуз. Мой учёный знакомый время от времени лазил в кратер ложкой.
— А, Потоцкий… Это помесь Стерна с Боккаччо.
Я не читал тогда ни Стерна, ни Боккаччо, я читал пухлый том «Истории КПСС» и учебник по теории вероятностей, принадлежавший перу литературной женщины мадам Венцель, книгу, в которой все примеры начинаются со слов: «ведётся стрельба очередью» или «производится бомбометание серией».