Чтение онлайн

— Ну-ко, спаситель мой, перво-наперво выпей за свой сикурс, а потом, дескать, благодарность тебе поищем.

Ладил было Игнатий отказаться, непьющий я, дескать, да мигнул ему тут Баженин: не серди, мол. Хлопнул Игнатий чарку, дух с непривычки занялся. Крепко же шибко и в нос отдаёт этаким лекарственным. Знаешь, небойсь, чухны хлеб посыпают анисом? Так этакий дух от вина.

— Чарку ты себе на память возьми, — боярин Игнатию. — А теперь проси, чего хочешь. Много, дескать, могу тебе сделать, понимаешь-де, многое. Говори и себя не

стесняй. Говори, как перед Господом либо государем. Всё, чего спросишь, сам царь для тебя повелит по моей-де заступе.

Ещё пуще сробел с этих слов Игнатий. Пал боярину в ноги. Однако твёрдо в ответ:

— В голове моей волен ты, боярин, но не в душеньке. Земной тебе поклон, что хлеба-соли моей не гнушаешься, а только обижать тебе меня грех. Не Иуда я какая Искариотская, чтобы за такую помогу с живого человека выкуп просить. Не прими в обиду мои слова, твоя ли, мол, милость в такой беде, простой ли мужик, самой последний, всем бы равно помог. Я, мол, боярин, на Мурман ходил, наши артельные не токмо что своих, а норвегов и немчих от смерти спасали, о жизни своей не думали в бурю. Кабы кто за это награду потребовал, своим бы глаз не казал потом.

Насупил этак боярин брови, глядит на Баженина. А старик Баженин сидит, усмехается: верное слово его, мол, нелестное. Наши православные поморы все-де так поступают.

— А дозволь, мол, мне за него слово молвить?

— Говори, говори, старик.

Только открыл тут Баженин рот, идёт кто-то в сени, ломится без молитвы Господней, шапки не ломает — к столу. Государев-от пристав. Прослышал от баб он, от встречных, про дивных гостей, пришёл справиться — что, мол, за люди, какой веры и звания, по какому, мол, делу:

— Кто, дескать, тут?

Сам-то боярин под образами сидел. Встал он, этак поднялся, к свету поближе, брови насупил, руками о стол опёрся — скрипнул стол-от. Глянул он приставу в рыло, отвечает негромко:

— Кто тут?.. Я!

Ступил было пристав на шаг вперёд, присмотрелся, рот вдруг разинул. А боярин опять чуть погромче, да жёстко так, твёрдо, как железом-от стукнул:

— Кто тут? Я!

Приставу рыло будто извёсткой промазали, пошатнулся, ахнул и пал на колени. А боярин ему этак грозно:

— Я тут. Знаешь меня?

Пополз пристав к нему на коленках, челюстью щёлкает:

— Ба-ба… Батюшко!..

— Встань! — боярин ему. — Встань. За службу твою, за исправность — спасибо. А за то, что к людям в дом ломишься как опричник какой да перед образом шапки не ломаешь, вот тебе другое…

Нашарил возле себя на лавке свою дубинку, этакую перста на четыре, сучки чуть затёсаны, да дубинкой этой пристава вдоль спины. Таково это ладно наметил, пристав аж крякнул:

— Ать!..

А боярин брови опять расправил и к Баженину:

— Что ж ты, старик, продолжай. За него хотел молвить. Молви.

Обсказал ему старец Игнатьево горе. Усмехнулся боярин.

— Только-то? Далеко твоя кралечка живёт?

— Рядом, твои пресветлые

очи, в проулочке.

Поглядел тут боярин на прадеда, шапку взял и стол двинул.

— Идём сейчас сватать.

Ладил было Игнатий ему обсказать, что суровый старик Аверьян дерзкий, да боярин опять брови сдвинул:

— Ну?..

Двинулись вон, а из боковушки к ним старица… Бабье дело — ей чёрт не страшен, не токмо начальство. Боярину в пояс:

— Уж казни меня, твоя милость, старуху, а выслушай. Этак в нашем месте сватать не ходят. Это и жениху позор, и невесте бесчестье. Ни убруса-плата, ни образа. Окажи мне, старухе, милость, обрядись, мол, как следует.

Ничего на неё за это боярин не гневался, посмеялся Баженину, аглечкому не по-нашему сказал:

— Ладно, мол, обряжай!

Побежала та старица в сундук.

— Как ты, мол, сват набольший, тебе, стало быть, на рукав плат, полотеничко через плечо. Старичок, дескать, подручным пойдёт, эти дружками.

Повязала она боярина выше локтя платом, а через плечо полотенцем, Баженину плат один на локоть, приставу тоже. Немчину стала было вязать, да вошла тут в сомнение. К боярину:

— Не обессудь, твоя милость, а какой этот веры? Во Христа верует ли?

Перевёл тут боярин немчину вопрос, тот головой закивал, засмеялся:

— Есть, о есть!.. — как по-нашему вроде.

И боярин смеётся:

— Вяжи, бабка, смело!

Двинулись все честь честью. А народу тут сбежалось полсела. И теперь в нашей чапыге гости редки, а в те поры как на зверя сбегались глядеть. Все за ними в проулок, к Аверьянову дому. Сваты на крыльцо, а из баб кто бойчее — в калитку да со двора в дверь, в горницу.

Сам-то старик Аверьян к образам уже стал. Дочка минеи читать по уставу ладилась. Застучали к ним соседи со двора, встревожили. Как узнал Клушин, кем сваты засланы, ажно весь почернел: в гроб, дескать, лягу.

Ложись не ложись, а обычай соблюсти надо. Ладно, думает, обычай соблюдём да при всём народе откажем. Этак ещё больнее обидчику моему. А обычай тот старый. И теперь ещё по местам соблюдают, какие от города да от чугунки подальше. Глупый — скажешь — обычай? А ведётся он исстари. В те поры за тысячу вёрст сватов посылали. Не токмо сваты были неведомы, жених-от невесты в глаза не видал. Без допроса никак невозможно.

Ладно. Вступили сваты на крыльцо, по обычаю, как старуха учила, боярин сейчас дубинкой-от в дверочку — тяп!

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа!

А Аверьян из-за дверочки таково это сердито:

— Аминь!.. Каки таки люди стучатся? Какой державы?

— Российской, дескать, державы люди, христианской!

— Какого царя?

— Белого…

— Как его звать-величать?

— Пиотр Алексеевич Романов.

— Где он, наш батюшко, живёт-проживает?

Подождал тут старшой сват с ответом, помолчал, кашлянул. Да как громыхнет вдруг голосом так, что шарахнулись бабы от крыльца: