Superwoobinda

Я урыл своих предков за то, что они пенились этим долбаным бадусаном Pure & Vegetal.

Мазер талдычила, что ее бадусан типа увлажняет кожу. Только я пользуюсь бадусаном Vidal. И хочу, чтобы все в доме пользовались бадусаном Vidal.

Потому что с детства помню рекламу бадусана Vidal. Неслабая была реклама.

Я лежал в постели и смотрел,

как скачет лошадь.

Та лошадь была Свободой.

Я хотел, чтобы все были свободны.

Я хотел, чтобы все покупали Vidal.

А потом фазер и говорит: в универсаме, мол, набор из трех предметов по цене двух дают. Надо брать. Не думал я, что туда и бадусан попадет.

Фазер-мазеры сроду меня не просекали.

После таких дел я сам себе покупал бадусан Vidal. Мне было пофигу, что в доме еще три упаковки Pure & Vegetal с этой обломной календулой.

Я если когда в ванную заходил и видел на биде их стебаный батл, тут меня прорывало, и я уже за стол с ними не садился.

Обо всем ведь не расскажешь.

Я погляжу, когда вам наплюют в самую душу. А главное, ради чего – ради скидки. Я молчал.

Молча бакланил у себя в комнате чипсы там, шмипсы разные. И никого не хотел видеть – ни дружбанов, никого. Телефон звякнет, а меня вроде как дома нету.

Что ни день, я все глубже въезжал, до чего страхолюдина у меня мамуля.

Такая, что вовек в политику не сунется – с ее-то вздутыми веняками и желтыми от курева пальцами.

Страшна как смертный грех. И как только я любил ее в детстве?

Папуля тоже весь трещал по швам.

Короче, пора, пора уже было ушатать их обоих.

Ну, выхожу я тут под вечер из своей комнаты и говорю: решил я типа вас обоих списать.

Те на меня только гляделки свои поношенные выкатили, видно, ушам не поверили, что я с ними вообще заговорил. С чего это, спрашивают.

А с того, что неплохо бы для начала бадусанчик сменить.

Они как заржут.

Ну, поднялся я в свою комнату и взял консервную банку из-под томатов. Она у меня для ночной жрачки заныкана.

Вернулся в кухню и запер дверь на ключ.

Я рявкнул матери, что она последняя чувырла и что ей надо было вырезать матку до моего зачатия.

Отец вскочил и замахнулся на меня. Но я не оплошал и так вмазал ему по яйцам, что он тут же с копыт долой.

Мать бросилась к нему с диким ревом. Она выкрикивала что-то бессвязное и от этого казалась еще старше и смешнее. Я всадил ей острую консервную крышку в горло. Ручьем хлынула кровь. Мать визжала, как свинья.

Отца я оформил тесаком для замороженных продуктов.

Тошно было смотреть, как они подыхали, давясь кровавой блевотиной.

Всю плитку на полу перемазали. Кровища все лилась и лилась. А эти стали другого цвета.

Я

потопал наверх и сгреб два батла (один они уже испузырили) их поганого бадусана.

Притащил батлевичи на кухню, поставил на стол. А после продолбал мамашин череп молотком для отбивки мяса.

Липкие мозги вытекали медленно. Шматки волосатой кожи отдирались как скотч.

Отцовская башка была вроде мягче. То ли это я по ней хряпнул как полагается.

Я вывалил их мозги в раковину и хорошенько промыл черепки моющим средством Scottex.

Потом я налил в черепушки Pure & Vegetal: пусть до них дойдет, что

Моей жене Винченце 32. Винченца – Рыба. Раз она мне и говорит, давай, что ли, говорит, закрутим стори с другой парой, посексимся вновяк с теми двумя, говорит, хватит уже одну жвачку пережевывать. Тебя, поди, со мной ломает, говорю. Что за дела, Эудженио, 50, Стрелец, не нависай – чем киснуть, давай подпустим свежачка: ты с другой, я с другим, короче, махнемся парами, говорит.

Лады, устроим дашь-надашь, только я что-то не въеду, где ты их наколола, говорю, ну, типа встретила где, да встретила, говорит, вот она и толканула мне про обмен парным-то опытом, сам увидишь, пара в умат, погребли, чего там, говорит.

Лады, даешь, говорю. Приводит меня домой к этим двоим. Франческа, скважина такая, годов 20-22, мужик ее, чувик такой, годов 26-27, Марко, хохотун, я все никак не въеду, думаю, сон это или что, жена вроде всегда при мне была, типа верная и все такое, а тут опаньки – утопала в ту комнату с этим чувилой Марко, а я опаньки – сижу, где сидел с этой лоханкой Франческой, вот это лоханка, думаю.

Ты раньше когда парами махался, говорит, нет, не махался, говорю. Глянул я на лоханкины ляжки, глянул на дуло, на буфера глянул, глянул на мимо-юбку, да брось шугаться, говорит лоханка, я не шугаюсь, говорю, просто все думаю, сон это или что, говорю.

Не, но ведь эта сучка, моя законная, с этим чувилой Марко там, а я-то тут, дырокол стояком, лоханка развалилась по креслу – с ляжками, мимо-юбкой и всеми делами для вздрючки, подойди, говорит, реальный, ты меня зацепил, и ты меня зацепила, говорю, сам потею весь.

Не, но эта-то, сучара, моя-то, с этим чувилой все там, я гляжу на чуву, чува все ближе так ко мне, ближе, твоя-то щас с моим, поди, прутся вовсю, давай, что ли, и мы попремся, чего уж, давай попремся, ах, моя-то, говорю, сучка, говорю.

Тут моя-то как раз и заходит, с этим чувилой заходит так стёбно, типа ржачка у нее, ты чё там с этим чувилой настебала, ору, она говорит, ты не ори, говорит.

Твою мать, ты чё там настебала с этим карелом, говорю, чё настебала, говорю, с этим гнусом там.