Чтение онлайн

Мои соседи, даже Поплавский, были единодушны — судя по сводкам, красным скоро каюк. Удивительно, но успехи немцев их тоже не радовали. Рудницкий и Климец сокрушались — пусть они бы подольше убивали друг друга.

Офицеры вели бесконечные дискуссии на тему сроков падения Москвы и капитулирует ли Сталин после захвата Сталинграда? Я отважился вставить проверенное в сулонге замечание, что кремлевский балабос никогда не признает поражения, даже если потеряет Москву.

В этом стратеги согласились с Мессингом.

— Но такая перспектива

ставит вопрос о сроках окончания войны, — задался вопросом Рудницкий. — А также о том, как скоро западные союзники обеспечат восстановление Речи Посполитой «от можа и до можа»?

Этого хватило еще на день пути.

Мне показалась небезынтересной их оценка поступка генерала Власова, по слухам перебежавшего к немцам. Все трое резко осуждали предателя. Я же, припомнив свой прогноз на даче Сталина, со своей стороны поддакивал в том смысле, что кремлевскому хозяину следовало лучше изучать кадры.

Рудницкий поморщился.

— Какое нам дело до красных, пан Мессинг! Пусть кремлевский тиран сам разбирается со своими генералами. Наше дело сторона. Неужели вы всерьез полагаете, что кто-то из поляков согласится класть свои головы в России? Случай с Власовым интересен тем, что свидетельствует о непрочности сталинского режима. Он несомненно трещит по всем швам. Неужели вы полагаете, что поляки согласятся подпереть его своими штыками?! Нам в России делать нечего.

Для меня это была неожиданная точка зрения. Мнение Рудницкого и примкнувшего Климеца впрямую противоречило желанию тех моих бывших соотечественников, кто явился на мое выступление в Новосибирске. Там тоже хватало гневных упреков и обвинений по отношению к «москалям», но те поляки, с которыми я общался, понимали — судьба войны решается в России, следовательно, путь домой начинался под Сталинградом. Это я мог понять, а заявление Рудницкого смущало меня каким-то запредельным, не от мира сего политиканством.

Я поинтересовался.

— Но, пан Рудницкий, где же вы собираетесь воевать с фашистами?

— Где угодно. Например, на Западном фронте.

— То есть, вы готовы покинуть Россию в самый трудный для нее момент?

— Что значит, готовы? Андерс уже формирует эшелоны до Красноводска, оттуда морем в Иран. Этот вопрос уже решен.

Это звучало настолько невероятно, что я не удержался от возгласа.

— И Сталин согласился?!

— У него не было выбора. Черчилль и Рузвельт пригрозили ему прекращением поставок оружия и продовольствия.

Последнюю, пронизанную неизбывным польским гонором, фразу я пропустил мимо ушей. Чтобы по такому пустяковому поводу союзники решились рассориться с кремлевским балабосом? Как же, ждите! Я попытался привлечь их внимание к суровой реальности.

— Но в таком случае вы развязываете Сталину руки!

— Каким это образом? — засмеялся ротмистр.

Что я мог сказать ему? В чем Мессинг мог убедить этого ослепленного злобой патриота, пусть даже мне еще пару лет назад удалось проведать, что немцы дойдут до Сталинграда и отсюда покатятся на запад. Не пройдет и двух лет, как красные будут поить коней из Вислы.

Предупредить, что Варшава сгорит в огне их бесплодного фантазирования?

Разве они поверят? Разве рядовой, тем более еврей, в силах судить о хитроумности высшего польского расчета? Но и оставить их в неведении относительно судьбы Польши мне совесть не позволила. Пусть потом не говорят, что были слепы, что поддались искушению гордыни, что за деревьями не увидали леса.

Я попытался как можно более проникновенно внушить Климецу и Рудницкому.

— Если вы покинете Россию, а Сталин победит немцев — а он победит! — у него не будет никаких обязательств перед Польшей. Наоборот, он сочтет — раз вы бросили союзников, более того, родственников-славян в самый трудный момент, значит, вы являетесь предателями. Значит, с вами нужно обращаться как двурушниками. И в этом его поддержит весь народ, а ведь Польше вечно жить бок о бок с Россией.

Климец, человек опытный, уточнил.

— Пан Мессинг, вы постоянно употребляете «вы», «мы». Проясните позицию, на чьей вы стороне?

— Я на стороне и Польши, и как гражданин Советского Союза, на стороне России.

Мое официальное заявление произвело неизгладимое впечатление на соседей.

Наступила пауза в течение которой только Поплавский сохранял спокойствие — он как штопал свой прохудившийся носок, так и продолжал штопать. Два заклятых патриота попеременно краснели и бледнели, время от времени бросали друг на друга взгляды, наконец молчанка закончилась.

— Пан Мессинг не сочтет, что мы желаем поражения России?

— Ни, панове, мы ж союзники! Поверьте, будущее подскажет — нет отдельной правды для Польши, как нет ее и для России. Истина в согласии, а его мы сможем добиться, только если пройдем с москалями весь этот нелегкий путь. Только тогда они будут считаться с нами. Только тогда они будут вынуждены поделиться с вами властью. Да, ее будет немного, но достаточно для возрождения, особенно если союзники помогут. Если нет, старой Польше каюк!

— Вы полагаете, будет новый раздел?

— Ни. Хозяин слопает ее целиком.

Подполковник Климец наложил резолюцию.

— Это не патриотичная точка зрения.

Поплавский почти не принимал участия в этих дискуссиях. Он отмалчивался и только перед самым Ташкентом, когда мы остались одни в купе, посетовал на неуемность и предвзятую горячность польской натуры.

— Эх, пан Мессинг, такими нас бабы нарожали! Все только и мечтают вырваться из лап москалей. Можно подумать, что в Персии нам будет лучше. Мы готовы воевать где угодно — на Ближнем Востоке, в Египте, Испании, Италии, Норвегии, только не рядом с москалями. Но я хотел поговорить о другом…

Он сделал длинную, многозначительную паузу.

Меня коснулось недоброе предчувствие. Какая-то холодная тень легла на сердце, застопорила мысли.

— Вы мне симпатичны, пан Мессинг. Помнится, когда вас вызвали к этому напыщенному индюку Пилсудскому, вы повели себя благородно и не предали своего воинского начальника. Если пан Мессинг не против, я хотел бы дать ему совет.

Я пожал плечами.

— Конечно, пан майор.

— Держите язык за зубами, пан Мессинг. И крепко держите.