Чтение онлайн

— Господи Боже, Господи Боже, Господи Боже!

И вдруг вырвался из моей груди дикий вопль "Ги-ма-ла-и!!"

Затем я прислонил велосипед к дереву и подпрыгнул высоко вверх. Чуть успокоившись, я заметил отца. Он возвышался надо мной, стоя в проеме окна, и наблюдал. Нарушив долгое молчание, отец произнес:

— Ладно. Пусть будет так. Я прошу лишь одного: мы с тобой заключим сейчас небольшой договор. Ты будешь кататься на своем велосипеде не более полутора часов в день. Ты всегда будешь ездить по правой стороне дороги, даже если улица пустынна. И ты не выедешь за пределы улиц Малахи, Цфания, Зхария, Овадия и Амос. На улицу Геула ты не поедешь, там всегда носятся британские шоферы из лагеря «Шнеллер»; они зачастую пьяны или попросту рады делать нам пакости, а иногда — и то, и другое

вместе. И, пожалуйста, сделай милость, на перекрестках действуй с умом. Дядя Цемах воскликнул:

— Взвейтесь, соколы, орлами!

Мама:

— Да, да, только осторожно.

Я сказал:

— Ладно. Пока.

И лишь когда отдалился от них, крикнул:

— Все будет в порядке! — и выкатил велик на улицу.

Как смотрели на меня мои одноклассники и соседские дети, большие и малые!

Краешком глаза, чтобы они не заметили, я тоже посматривал на них и видел зависть, презрение, злобу.

А мне-то что, мне безразлично.

Медленно, словно участвуя в какой-то процессии, я прошествовал перед ними, ведя одной рукой свой велосипед под носом у всех вдоль тротуара. На моей физиономии застыло безразлично-лицемерное выражение, будто я хотел сказать: "Ничего особенного. Просто велосипед «Ралли». Вы, конечно, можете лопнуть на месте, ну и пожалуйста, это на вашей совести, а мне до этого дела нет".

Тут уж Эли Вайнгартен не сдержался. Он смотрел на меня, будто ученый, открывший какое-то странное ползучее существо:

— Гляньте, ребята! Для Сумхи купили девчачий велосипед! Без рамы.

— Скоро купят ему платье для субботы, — сказал Бар-Кохба Соколовский, который даже не удостоил меня взглядом, а сосредоточился на том, что с превеликой осторожностью подбрасывал в воздух разом две монеты, ловя их ладонью.

— К волосам Сумхи пойдет розовая ленточка (голос Тарзана Бамбергера).

— Они с Эсти станут подружками — водой не разольешь (снова Бар-Кохба).

— Только Эсти уже носит лифчик, а у Сумхи пока ничего нет (подлый Эли Вайнгартен).

Тут же на месте я решил: хватит! С меня довольно!

Я не стал ругаться и ломать им кости, я только покрутил указательным пальцем левой руки у виска (как это делал дядя Цемах, когда при нем упоминали имя британского министра иностранных дел лорда Бевина [18] ) и, не медля ни минуты, вскочил в седло и помчался в сторону спуска на улицу Цфания.

Пусть себе говорят.

Пусть лопнут.

А я? Мне наплевать.

И кроме того, я из принципа не начинаю драку с теми, кто слабее меня. И при чем тут Эсти? Какая еще Эсти взбрела им в голову? И вообще, еще сегодня я сматываюсь отсюда на своем новом велике на юг, через Катамон и Талпиот, через Бет-Лехем, Хеврон и Беер-Шеву, через Негев и Синайскую пустыню, прямо в сердце Африки, к истокам реки Замбези — мужественный и одинокий среди всех этих кровожадных подростков.

Но уже в пути, в конце улицы Цфания, я спросил себя: почему эти подлые мальчишки так ненавидят меня? И в тайниках совести я вдруг обнаружил, что сам кое в чем виноват.

И сразу стало мне легче: тот, кто может пожалеть даже самых заклятых врагов, имеет великую душу. Никакая сила в мире, никакие препятствия не остановят такого человека на пути к новым, еще не открытым землям.

Прямо сейчас, решил я, заеду к Альдо, посоветуюсь с ним, а от него — без всяких проволочек — сегодня же отправлюсь в Африку.

Здесь будет рассказано о переговорах, о подписании важного документа, о грандиозных планах и о местах, куда еще не ступала нога белого человека.

В конце улицы Цфания, в предпоследнем доме жил мой друг Альдо Кастельнуово,

отец которого владел большим туристическим агентством "Ориент Экспресс", а также был известным фокусником, творившим чудеса со спичками и картами. Альдо непременно должен был увидеть мой новый велосипед, потому что у этого мальчика было все, действительно все-все… кроме велосипеда. Велосипед ему не покупали, потому что езда на велосипеде — дело опасное и может помешать Альдо достичь великих успехов в игре на скрипке.

Итак, я вызвал Альдо нашим секретным свистом, и он мигом спустился ко мне, все понял и быстро затащил велосипед в заброшенный черепичный склад во дворе, так что мама Альдо не заметила ничего подозрительного.

Затем мы вошли в дом и закрылись в библиотеке его отца, «профессоре» Эмилио Кастельнуово, который уехал по делам в Каир на четыре дня.

Как всегда, я ощутил в этой комнате какой-то особый запах, неясный и завораживающий запах тайны, запах ковров, заглушающих шаги, запах тонких замыслов, кожаной мебели и дальних странствий. В летние дни жалюзи в библиотеке никогда не поднимались, чтобы лучи солнца не повредили прекрасные кожаные переплеты с золотым тиснением.

Мы достали большой географический атлас и по карте Африки тщательно проверили различные маршруты. Мама Альдо прислала Луизу — няню-армянку, которая принесла нам на подносе миндаль, орешки, семечки и сок в тонких голубых стаканах, запотевших от холода.

Покончив с миндалем и орешками, мы принялись за семечки, толкуя о велосипедах вообще и о моем в частности.

Если бы Альдо удалось тайком раздобыть себе велосипед, он смог бы скрыть его от чужих глаз в заброшенном черепичном складе, и каждую субботу, рано утром, пока его родители еще наверняка спят, Альдо катался бы без помех, уезжая хоть на край света. Я со знанием дела рассуждал о спицах и шинах, о различных ниппелях, о преимуществе батарей перед «динамо», о ручном тормозе (если нажать ручной тормоз во время быстрой езды — мигом перевернешься) и о ножном (если он откажет в середине спуска — ты пропал, и можно читать молитву "Шма Исраэль" [19] …), о багажнике обычном и с пружиной, о фонарях, отражателях и о прочих велосипедных тонкостях. Затем мы перешли к зулусам, готтентотам и бушменам, обсудили, что у них общего, в чем различны эти африканские племена и какое из них опаснее. Я с воодушевлением говорил о грозном Махди, который поджег Хартум, столицу Судана, о настоящем Тарзане из лесов Танганьики, куда я намерен отправиться, об истоках реки Замбези на земле Убанги-Шари. Но Альдо перестал меня слушать. Он был рассеян, погружен в какие-то раздумья и с каждой минутой становился все более нервным. Вдруг он перебил меня и тонким, дрожащим от волнения голосом произнес:

— Пошли ко мне в комнату. Я покажу тебе такое, чего ты и во сне не увидишь.

— Только побыстрее, — попросил я, — ведь еще сегодня я отправляюсь в путь.

Нам пришлось пройти почти через весь дом. Семья Кастельнуово жила в просторном доме с тяжелыми коврами и занавесями, здесь все сверкало чистотой, повсюду царил полумрак, мне казалось, что дом этот выглядит, как заграничный. Например, в гостиной стояли в коричневом футляре часы с маятником, с золотыми стрелками, а вместо цифр — квадратные ивритские буквы от «алеф» до «юд-бет» (от одного до двенадцати). Вдоль стен тянулись низкие стеллажи, уставленные антикварными изделиями из дерева и чистого серебра. Был там даже серебряный крокодил, стоило потянуть его за хвост и слегка нажать — и вот уже челюсти крокодила раскалывают орехи, одаряя ядрами гостей дома Кастельнуово. Дверь, соединявшую гостиную со столовой, днем и ночью сторожил Цезарио, пес с лохматой шерстью и оскаленными клыками, набитый сушеными морскими водорослями и глядевший на мир черными пуговицами вместо глаз.