Сумерки зимы
Шрифт:
В январе 1999 года война добралась и до Фритауна. Когда я пытаюсь восстановить в памяти картины нашего бегства от кровопролития и резни тех дней, ничего не выходит. Возможно, мы покинули город еще до прибытия солдат. Я знаю, что мы направились на север с семьями других прихожан нашей церкви. Как мы достигли Сото, района, где жило племя моей матери, я не могу сказать.
Помню сухую траву и белое здание. Кажется, помню песни и молитвы. Помню, как кашлял Ишмаэль. Должно быть, мы провели там несколько дней или даже недель. Иногда я чувствую,
Когда я подросла, монахини в приюте рассказали, как на нас напали повстанцы. Что день был ярким и солнечным. Что повсюду в стране бои начинали стихать, и что люди, шедшие мимо нашей церкви, бежали от поражения. Они были пьяные и очень злые.
Они загнали мою семью и их друзей в церковь. Никто, кроме меня, не вышел оттуда живым, так что некому рассказать, что произошло. Кто-то был убит выстрелом в затылок. Другие умерли под ударами мачете.
Не знаю, почему меня пощадили. Меня нашли среди мертвецов. Из пореза на моем плече текла кровь. Кажется, я помню белых людей в синей форме миротворцев, но это, наверное, только мое воображение.
Я повторяю себе, что простила убийц за то, что они сделали. Знаю: это неправда. Каждый день молюсь Богу, чтобы эта ложь сделалась правдой. Он даровал мне новую семью. Теперь у меня хорошая жизнь. Сначала я боялась, что город-побратим Фритауна окажется его зеркальным отражением. Что страницы его истории тоже написаны кровью. Но город встретил меня радушно. Мои новые родители никогда не просили меня забыть прежнюю семью. И я еще никогда не чувствовала себя так близко к Господу. Его храм принял меня, заключил в любящие объятия. Собор Святой Троицы стал для меня Его теплыми, заботливыми руками. Я чувствую спокойствие в этих объятиях. И молюсь, чтобы найти в себе силы угодить Ему и оказаться достойной Его любви…
К горлу Макэвоя подступил комок, в глаза будто швырнули песка. Оторвавшись от сочинения Дафны, он встретил напряженный взгляд Вики.
– Это я и имела в виду, – сказала она, кусая губу. – Напрасная смерть.
Макэвой медленно кивнул.
– Вы говорили с ней об этом? – спросил он сипло.
– Конечно. Она мало что знала о случившемся, только по рассказам монахинь в приюте. Боевики схватили ее вместе с остальной семьей и впихнули в церковь. Кого-то зарубили мачете, других расстреляли. Нескольких изнасиловали. Миротворцы ООН нашли Дафну в груде мертвых тел. Ее ударили мачете, но она выжила.
У Макэвоя сжались кулаки. Принять прочитанное все не удавалось.
– Кто еще мог знать?
– Детали? Не многие. Не скажу даже, поделилась ли она с приемными родителями. Им известно, что семью Дафны перебили, но что случилось с ней самой…
– Вы кому-нибудь показывали это сочинение?
– Может, человеку-другому. – Она отвела взгляд. Впервые могло показаться, будто ей есть что скрывать.
Макэвой ждал.
– Вы думаете, тут есть связь? То есть слишком уж много совпадений, правда? Церковь. Нож.
Макэвой согласно кивнул. И тут же спохватился: он же не в курсе, стала ли эта информация достоянием публики. Надо сдать назад.
– Возможно.
Вики, похоже, разрывалась между слезами и гневом. Только скорбь не давала ей взорваться.
– Мерзавец! – выдохнула она.
И вновь Макэвой кивнул. Что делать дальше, он не знал. Инструкция предписывала доложить Триш Фарао. Но он ведь должен сейчас сидеть в участке и отвечать на звонки, а он после звонка Вики наплевал на приказ.
– Знаете, похоже, кто-то решил завершить начатое много лет назад, – сказала Вики, разглядывая пустой стакан. А затем в упор глянула на Макэвоя: – Кто способен на такое?
В ее глазах, он, полицейский, – человек, способный предложить объяснение. Найти во всем этом смысл.
Хотелось бы Макэвою оправдать ее ожидания.
Его мысли занимал бесхитростный рассказ Дафны Коттон. Он думал о ее чистом, невинном сознании, которое сумело пережить невероятные страдания.
Ему хотелось ударить человека, сотворившего это. Макэвой одернул себя, но машинально: такое зло простить невозможно. И ощутил внезапное удовлетворение. Раз уж он жаждет воздать за зло, стало быть, он воин добра.
Глава 8
Триш Фарао стояла на дальнем конце парковки, опершись локтями о капот автомобиля. Она походила на девчонку, завороженную каким-то телешоу: подбородок уткнут в сложенные лодочкой ладони, на губах улыбка, макияж безупречен вопреки непогоде.
– Полезай в тачку, – велела она. Распахнула пассажирскую дверь, а сама направилась к водительской. Скользнула внутрь, над байкерским сапогом сверкнула загорелая голень.
Макэвой ничего не понимал. Что тут забыла Фарао? Может, ее разозлило его отсутствие в штабе и она решила выгнать совсем? Мазнув по лицу ладонью, он пересек парковку по возможности уверенным, размашистым шагом.
Втиснулся в «мерседес», в удушливое облако дорогой парфюмерии. Мандарины пополам с лавандой.
– Удобно? – спросила Фарао вроде без подвоха.
Краем глаза он поймал свое отражение в тонированном стекле водительской дверцы и осознал, насколько забавно выглядит со стороны, впихнутый в эту крохотную машинку.
– Я получила твое сообщение, – сказала начальница, опуская козырек со встроенным зеркальцем, чтобы убедиться, что тушь не потекла. – И сразу позвонила Хелен Тремберг. Она сказала, ты встречаешься здесь со свидетельницей, и я решила подтянуться.
Макэвою приходилось сдерживаться, чтобы не выдохнуть разом весь воздух. Охватившее его облегчение было не передать.
– Я… признаться, я только что завершил беседу, мэм, – извиняющимся тоном начал он. – Эта леди пока там, ждет начала концерта, так что еще какое-то время…
Взмахом руки Фарао оборвала его.
– Вот нравится мне твой акцент, – сказала она. – Я ведь бывала в Эдинбурге, знаешь ли. Работала там. Перенимала передовой опыт или что там еще. Моему старому боссу взбрело в голову обустроить в городе что-то типа зоны терпимости к проституткам, да так ничего и не вытанцевалось. Прошло уж, наверное, с десяток лет. Я была тогда сержантом. Твой период?