Сулла
Шрифт:
Однако Сулла придавал своим словам совершенно определенный характер: это, по существу, была инструкция, твердо претворявшаяся в жизнь. А не разглагольствование какое-нибудь, предназначенное для потомства, – так сказать, красивое словцо.
Это его качество военачальника, как полагали его друзья, отчетливо выявилось еще тогда, в Югуртинскую войну. Б то время как Марий пытался решить войну, словно сложную индийскую игру на расчерченной доске с фигурками военных, причем решить, сидя в своей палатке, – Сулла все разом перенес на поле боя. И надо сказать, неплохо решил дело с Югуртой, пленив его. Сулла доказал, что жалок тот полководец, который отсиживается
Сулла не обольщался: Рим есть Рим: он не раз ставил многочисленное вражеское войско, идущее на него, в безвыходное положение.
Речь сейчас идет не о пустопорожнем споре в сенате. Не о соревнованиях в красноречии. Стоит вопрос о жизни или смерти. Именно так, если говорить откровенно! Вопрос, как это видно всякому зрячему, просто шкурный. Речь идет о твоей шкуре. В более широком смысле – это может быть и шкурой римского народа, всей Римской республики. Да, именно так, и только так, стоит вопрос!
Сулла подозвал к себе семейографа и продиктовал свои мысли относительно шкуры слово в слово.
– Сохрани эту мысль, – сказал он. – Пригодится она.
– Я все записи складываю в заветный сундучок, – сказал семейограф.
(Он имел в виду походный сундучок с надписью: «Воспоминания». Сулла завел его тотчас по достижении пятидесяти лет…)
При всех обстоятельствах очень нелегко иметь дело с Римом, если даже сам ты римлянин…
И чем больше думал об этом Сулла, тем сильнее крепла в нем решимость одержать вверх над Марием. Это не просто, но – Сулла уверен – вполне достижимо. А почему бы и нет? Он приподнялся и посмотрел вперед. Потом посмотрел назад. Несметное число воинов. Непреоборимая сила, если только умело распорядиться ею.
Он повернулся к Фронтану и приказал:
– Лагерь разбить в одной миле от Альба-Лонги.
– Пройдя город?
– Именно!
Войско неумолимо двигалось вперед. Навстречу своей судьбе. И судьбе великого Рима.
7
Сменилась первая стража – об этом известили благозвучные рожки. Ординарец передал караулу пароль на сегодняшнюю ночь. Часовые окликнули друг друга. Лагерь приходил в себя после утомительных дневных работ по устройству рвов, насыпей, постановке палаток, приведению в порядок немудрящего солдатского скарба.
До сна еще оставалось время. Было тепло. Небо казалось зеленоватым, и луна одиноко паслась на этой зелени, словно овца на крутом травянистом холме. Именно такой представлялась сегодня вечером серебристая луна Гнею Алкиму. Он лежал на плаще лицом кверху. Смотрел на небо долго, долго, и, чем дольше смотрел, тем выпуклее казалось оно и тем круче склоны его, по которым гуляла одинокая луна.
Гней Алким – молодой воин второго года службы – так увлекся сферой небесной, что не замечал, как с него не сводит глаз центурион Децим, под началом которого он служил. Децим сидел на большом камне и проверял, хорошо ли наточен его меч, прочны ли ремни на ножнах, нет ли изъянов на щите. Центурион полагал, что, если оружие в полном порядке, это уже немало само по себе. Это значит, что жизнь твоя достанется врагу совсем не даром. Если достанется вообще. Вот уже десять лет не выпускает он из рук тяжелый разящий меч! Любимый меч. А какой же это центурион без любимого меча? И все эти десять лет Децим – рядом с Суллой. Полководец его любит, ценит его. Центурион – прежде всего исполнитель воли начальника. Чем точнее выполняет приказы свыше, тем более он нужен начальнику и республике. Центурион не забивает себе голову разными там благоглупостями,
Гнею Алкиму было что-то около двадцати пяти лет. Центурион Децим был старше лет на пять, на шесть. Два шрама на шее Децима уже сами по себе кое о чем свидетельствовали. Да на бедре шрам от нумидийского дротика. Да в паху след от кривого ножа повстанца-гладиатора. Одним словом, Децим может и не открывать рта – его раны без слов говорят о его доблестях и о славе.
Сулла знает Децима не только как центуриона. Децим для него – легко читаемый свиток.
Достаточно услышать две-три фразы из уст центуриона, чтобы немедля определить, с кем имеешь дело, насколько ушел этот человек от зверя, который бродит по лесам. (Нельзя сказать, что очень далеко.)
Децим не мог понять, почему Гней Алким так долго смотрит на луну. Что там, на ее лике? Ведь это время прекрасно можно было бы употребить на что-нибудь дельное – поточить меч или отремонтировать башмаки. Для воина Гней немножко нежен. Что его потянуло сюда? Неужели он не мог откупиться? Солдатская жизнь такая: если ты служишь – служи, если просто проводишь время – уходи домой, под тунику своей жены или матери и не лезь в бой.
– Послушай, Гней, – говорит центурион.
Гней Алким поворачивает к нему лицо, полное тревоги.
– Что там на небе? – Децим вот-вот расхохочется.
– На небе? Луна.
– А еще?
– Небо.
– А еще?
Гней молчит. Кто его знает, что там, на небе? Греки утверждают – эфир. Один философ с Сицилии уверял, что там – кристалл. Хрустальный свод.
– Я спрашиваю неспроста, – продолжал центурион. – Целый час ты глядишь наверх. А может, больше. И вид у тебя грустный… Меня подмывало послать тебя на копку рва, чтобы ты не бездельничал понапрасну.
– Думал, – признался Гней. – Думал и грустил.
– Думал? – Центурион расхохотался. – Грустил? О чем же? Что это за нежности такие: думал! А что же, в таком случае, будут делать Сулла или Фронтан?
Гнею показалось, что Децим шутит. Но ничего подобного: центурион был вполне серьезен. Он говорил искренне: в самом деле, что делать Сулле, если будет думать каждый солдат?
– Даже я, – важно сказал Децим, – не разрешаю себе такой роскоши. У нас есть кому думать! Если спит Сулла – думает Фронтан, если спит Фронтан – думает Руф. Если уснул весь лагерь, а ты стоишь на часах, то и в этом случае не следует тебе думать. Найдется начальник, который возьмет на себя труд и станет думать за тебя.
Теперь пришел черед удивиться Гнею.
– Ты все это взаправду? – спросил он Децима.
– Как ты можешь в этом сомневаться?! Римский легионер говорит только правду!
Гней Алким, казалось, знал своего центуриона. Но, по-видимому, не столь уж глубоко. Между тем Децим тщательно вытер меч льняной тряпкой и осторожно вложил в ножны. Он это проделал с большим чувством, с большой любовью к этому холодному металлу. В эту минуту не думал ни о чем и ни о ком.
– Я нашел некий камень на берегу речушки, которую переходил вброд, – сказал Децим. – Это было вчера. Я сказал себе: «Вот прекрасное точило, которое придаст твоему мечу вид зеркала и остроту самого острого ножа гладиатора». Я вернулся на несколько шагов назад и поднял этот камень. Вот он!