Сухэ-Батор
Шрифт:
Заботы обступают со всех сторон, и кажется, конца им не будет никогда.
Сколько еще нужно сделать! Взять хотя бы международные отношения… Китайские милитаристы не хотят признавать Монголию самостоятельным государством, угрожают ей. Но китайский народ хочет жить с монголами в мире и дружбе.
Сухэ-Батор разглаживает ладонью помятый лист «Сяньдаочжоубао». Это еженедельная газета ЦК
Коммунистической партии Китая. С риском для жизни ее доставили из-за рубежа караванщики.
Вот он, голос китайского народа!
«Когда еще Китай находится под двойным гнетом международного империализма и внутренних
Угнетенные народы Китая, обращаясь к монгольскому народу, заявляют, что, кроме угнетателей, которых мы с вами одинаково ненавидим, в Китае много ваших друзей. Теснее укрепим братскую дружбу для свержения общих для наших народов врагов…»
Да, китайский народ не имеет ничего общего с У Пэй-фу и Чжан Цзо-лином!
Очень жаль, что до сих пор не удалось установить связь с Компартией Китая! Нужно предпринять самые решительные шаги для этого.
А внутренние дела? Со всех концов приезжают араты, требуют Сухэ-Батора. Он принимает их группами, в одиночку. В приемной толпится народ, и у каждого неотложные дела. Князь Баин-Джаргал и его сын Луто-Очир взимают с аратов поборы и повинности, отмененные Народным правительством. Гун Лубсан-Джамба принуждает аратов работать на себя, избивает их. Настоятель монастыря заставляет аратов заготавливать сено для лошадей богдо-гэгэна. Зачем богдо так много сена, куда он ездит на своих лошадях? Нужно отобрать луга у богдо: пусть пасутся аратские кони.
Сухэ-Батор выслушивает каждого. Он — высшая справедливость. Он — аратский вождь. Кровь закипает в жилах, когда слышишь о беззакониях князей и высших лам. Вскочил бы на коня, взмахнул бы сверкающей саблей и косил бы, косил злобных упорных врагов. Но ты должен быть спокоен и рассудителен. Ты обязан дать самый мудрый совет, взвесить все, прежде чем дать ответ. От тебя ждут справедливости. Где она, мера мудрости в государственных делах? Где твой компас, старый солдат Сухэ-Батор?
А в мозгу стучат слова: «Государство — орган классового господства…» Все так ясно и просто. И каждый, даже самый мелкий, случай становится понятным, и сразу находишь, как поступить в том или ином случае.
На столе раскрытая книга: «Государство и революция». Книга на русском языке, который до сих пор так трудно дается. Но в ней ленинская мудрость, тот компас, который ведет Сухэ-Батора все дальше и дальше в революцию.
Красным карандашом подчеркнуты слова: «Революция состоит в том, что пролетариат разрушает «аппарат управления» и весь государственный аппарат, заменяя его новым, состоящим из вооруженных рабочих».
И еще: «…является периодом невиданно ожесточенной классовой борьбы… а следовательно, и государство этого периода неизбежно должно быть государством по-новому демократическим (для пролетариев и неимущих вообще) и по-новому диктаторским (против
А ум перекладывает эти слова так, что видишь перед глазами свою Монголию, поднявшихся на борьбу за новую жизнь аратов.
Время… Еще никогда оно не казалось таким драгоценным! Каждая минута имела значение. И когда Урга погружалась в глубокий сон, а в тяжелой, непроглядной тьме лишь слышались шаги часовых и цокот копыт, в кабинете Сухэ-Батора все еще горел свет. Человек в простой гимнастерке до ломоты в висках напрягал зрение, водил пальцем по страницам книги, другой рукой непроизвольно трогал подвешенную сбоку саблю, потом откидывал голову, смотрел на большой портрет Ленина на стене и мечтал…
Мечтал о том, какой будет Монголия потом… Ему мерещились высокие белые дома и белые как снег юрты, густые травы в степях и склоны сопок, покрытые стадами и табунами коней, электрический свет в окнах, здоровые, сильные юноши, счастливые матери, провожающие в школу веселых, румяных детей, чудился шепот влюбленных на берегу Толы, перед взором вставало невиданное шествие загорелых смеющихся людей в красочных одеждах, — какое-то новое, незнакомое племя, не знающее ни нужды, ни лишений, ни страха за будущий день. Уходили куда-то в синюю даль колонны тяжело нагруженных автомашин, мчался по стальным мостам сверкающий экспресс, пронзительный гудок будил вековую тишину монгольских степей…
О многом мечталось в эти ночные часы…
Затем он вызывал старого друга Пунцука, которому партия, так же как и Мигмару, поручила охранять вождя революции, и говорил:
— Едем!
Они вскакивали на коней и мчались по пустынным улицам. Проверяли караулы, заезжали в воинские части. В свою юрту Сухэ-Батор возвращался под утро.
— Поберег бы себя… — с грустью отчитывала Янжима. — Ты совсем не отдыхаешь, не ешь! Так и заболеть недолго…
— Спать, спать, — умиротворенно отвечал Сухэ-Батор.
И он засыпал мгновенно. А Янжима с любовью смотрела на его осунувшееся лицо, и неизъяснимая тревога охватывала ее. Хорошо ли охраняют его? Сегодня опять какие-то неизвестные пытались ворваться во двор, заглядывали в щели в заборе. Что им нужно здесь? Что они высматривают? Зачем Сухэ-Батор послал Чойбалсана на восток? Когда Чойбалсан рядом, не так страшно за мужа. Чойбалсан всегда чувствует, откуда идет опасность. Врагов он называет по именам.
— Мы доверили слишком многое Данзану, — говорит он. — Я кое-что выяснил: оказывается, Данзан служил в царской разведке. Есть подозрения, что он установил связь с японцами. Он задерживает проведение таможенной реформы и тем самым помогает американцам и англичанам свободно ввозить товары и вывозить все, что им вздумается. В Монценкооп он насадил своих людей — спекулянтов, лавочников, князьков.
— Я поговорю с ним…
Сухэ-Батор и сам видел, что Данзан за последнее время совсем перестал считаться с революционными законами, игнорирует указания ЦК и Народного правительства. Он резко выступает против установления торговых связей с РСФСР, всячески тормозит открытие в Урге советской торговой фирмы. И на все вопросы у него один ответ:
— Это дело нужно как следует изучить. Куда спешить?
Сухэ-Батор решил лично поговорить с Данзаном.
— Ты затеял дело, враждебное народу, — сказал он прямо, не сводя глаз с лица Данзана.