Чтение онлайн

— Будем, Майя, друг друга учить, — оживлялся Эхов. — Я тебя — по-русски, ты меня — по-якутски. Обещаю быть прилежным учеником.

Майя наконец поняла, что ей сказал учитель, и захлопала в ладоши, запрыгала. Потом побежала к родителям и объявила: согласна учить русского говорить по-якутски.

С тех пор дела у Эхова с Майей пошли на лад. Аркадий Романович учил Майю читать, писать и считать и учился у нее разговаривать по-якутски. Майя все больше и больше привязывалась к своему учителю, который платил ей тем же. Родители не узнавали свою дочь:

она перестала изводить их капризами, становилась покладистее, послушнее. Увлеченная учебой, Майя перестала даже ходить в юрту к батрачкам.

А батрачки стали скучать по Майе. Особенно тосковала по ней маленькая Фекла, однолетка Майи. Майя постоянно играла с Феклой, заступалась за нее. Если кто-нибудь из старших девушек-батрачек обижал Феклу, она грозилась, что пожалуется Майе.

Однажды Майя, порядком устав за день от занятий, попросила у Аркадия Романовича разрешения пойти поиграть с батрачками. В голосе девочки учитель уловил какие-то особенные нотки, как бывает, когда просят о чем-то запретном.

— Пойди Майя, поиграй, — сказал Эхов. — Я тоже немного отдохну.

— Только не говорите отцу, — попросила Майя. — Он не разрешает мне водиться с батрачками.

«Как?» — чуть не вскрикнул Эхов и даже не скрыл своего огорчения. Он старается заронить в сердце девочки добрые семена, а этот старый коршун учит ее презирать себе подобных только потому, что они батраки. Он тоже хорош! До сих пор ни разу не зашел в юрту.

— Пойдем вместе, Майя, — сказал Эхов. — Познакомишь меня со своими друзьями.

Аркадий Романович видел, как у Майи заблестели круглые черные глаза, как детская радость пробежала по ее лицу.

— Пойдемте!.. — согласилась она и взяла Эхова за руку.

Так они и пришли к батрачкам в юрту — держась за руки.

Дверь была снаружи обшита обледенелой коровьей шкурой. В юрте было сыро, холодно и темно, хотя камелек горел довольно ярко. У камелька столпилось несколько девушек, протягивая к огню озябшие руки. Рваные шубы на избитом заячьем меху не грели.

Увидя Эхова, девушки разбежались. Фелла спряталась за спину шестнадцатилетней Кати, сидевшей на нарах.

— Вы чего испугались? — спросила Майя. — Это Аркадий Романович, мой учитель. Вы не бойтесь его.

Девушки продолжали сидеть не двигаясь. Майя подошла к Фекле и подвела ее за руку к Эхову.

— Саас хас? [6] — спросил Эхов, ласково глядя на девочку.

— Двенадцать, — по-якутски ответила за Феклу Майя.

— Мама у тебя есть?

Фекла, видимо, не поняла, о чем у нее спросил русский, и Майя опять за нее сказала:

— Мама у нее умерла.

— А отец? — вырвалось у Эхова по-русски.

Майя перевела Фекле вопрос Аркадия Романовича.

Девочка не имела никакого понятия об отце: есть ли он у нее или нет и вообще был ли когда-нибудь.

Эхов провел

рукой по голове девочки. Волосы у нее были жесткие, давно не мытые.

Остальные, которые посмелее, вернулись к камельку, не сводя с русского глаз.

Эхов спросил по-якутски, не желают ли они учиться читать. Одна из девушек прыснула, смеясь, видимо, над его произношением.

Майя повторила вопрос учителя.

Девушки молчали, глядя в пол. Наконец Фекла ответила, что хозяин не разрешит им заниматься вместе с Майей.

— У нас нет свободного времени, — вздохнула Катя.

Другая девушка сказала, что можно было бы заниматься вечером, после того как коров загонят в хотон и подоят, но разрешит ли хозяин.

— Мама разрешит нам вместе заниматься, — обнадежила девушек Майя.

Назавтра вечером Эхов и Майя опять пошли в юрту. Девушки, поеживаясь от холода, окружили гостей. Эхов рассадил их на нарах и при свете камелька стал показывать буквы, вырезанные из картона. Майя громко повторяла название каждой буквы и, когда нужно было, объясняла по-якутски.

Усталые девушки слушали рассеянно, не проявляя особого интереса. У одной только Феклы глаза блестели любопытством. Буквы она запоминала лучше всех.

С тех пор так и повелось: Эхов и Майя приходили вечерами в юрту и занимались с батраками азбукой. Фекла звонко смеялась, когда кто-нибудь из девушек путал букву. И называла правильно. Эхов хвалил девочку и прямо расцветала.

Однажды Эхов попросил девушек что-нибудь спеть. Они смущенно переглядывались, но ни одна из них не решалась запеть первой. Выручила всех Факла: тоненьким голоском запела на незнакомый Эхову мотив. Девушки низкими голосами подхватили песню, не глядя на учителя. Эхов не понимал, о чем поется в песне, но мелодия, грустная и нежная, тронула его сердце, и он стал тихонько, без слов, вторить батрачкам.

«Изучу якутский язык и начну записывать песни», — решил Аркадий Романович.

В юрту вошел хозяин. Песня смолкла. Харатаев тяжелыми шагами подошел к столу, кнутовищем смешал разложенные по порядку буквы, повернул к девушкам злое лицо. Те сидели не двигаясь, вобрав головы в плечи, словно в ожидании ударов.

«Бить не дам», — мелькнула у Эхова мысль, и он в упор посмотрел на Харатаева. Тот поймал этот взгляд, окинул учителя с головы до ног, точно впервые увидел.

— Батрачек грамоте учишь? — спросил он.

«До чего же противный голос», — вдруг открыл для себя Эхов.

— Как видите, — спокойно ответил учитель и попытался улыбнуться.

— Хочешь продолжать жить под моей крышей, учить мою дочь грамоте и получать от меня заработок — сюда больше ни ногой.

Аркадий Романович, боясь наговорить дерзостей, смолчал. Он неторопливо собрал со стола буквы, спрятал их в карман и, не говоря ни слова, вышел из юрты.

Эхов вынужден был прекратить занятия с батраками, но продолжал с ними общаться, расспрашивал о родителях, о заработке. Оказывается, работали девушки почти задаром, за харчи и отрез ситца на платье.