Судак

Вергасов выехал из орешника, и впереди под холмом показалась Гусинка, село, в котором расположилась третья рота. Серко, избавясь наконец от непрестанно стегавших его по глазам ореховых веток, сразу прибавил шагу.

Было жарко, как и положено на Украине в июле месяце, солнце стояло почти над самой головой, но Вергасов только что выкупался, дважды переплыл речку туда и обратно и чувствовал себя сейчас свежо и бодро. Собственно говоря, и без купания у него не было оснований чувствовать себя иначе – ему было двадцать

пять лет, здоровьем природа его не обидела, в полку его любили, в штабе дивизии считали одним из лучших командиров батальона. Вчера к тому же закончились инспекторские занятия, к которым готовились чуть ли не месяц, закончились неплохо, даже хорошо – комдив отметил батальон Вергасова в своем заключительном слове, – и теперь, после месяца напряженной работы, можно было, в ожидании отправки на фронт, немного отдохнуть.

Правда, в армии отдых – понятие условное, особенно на переформировке, – что бы там ни было, надо копать траншеи и вообще заниматься каким-то делом, – но все-таки это не тактические занятия.

Сейчас Вергасов объезжал роты, хотя большой надобности в этом не было, – просто захотелось прогуляться.

Проехав мостик, Вергасов перешел на галоп и, разгоняя во все стороны неистово кудахтавших кур, вихрем пронесся по улице. Стоящий у штабной хаты часовой, еще издали завидев комбата, сразу же отвернулся от хозяйской дочки Мариси, чистившей во дворе картошку, быстрым движением поправил пилотку, гимнастерку и ремень и застыл с безразличным выражением лица, которое считается почему-то необходимым для часового.

Вергасов осадил коня.

– Где старший лейтенант?

– У себя, товарищ капитан, – не меняя выражения лица, ответил боец. – Позвать?

– Позвать.

– Дежу-у-рный!

В дверях показался молодой, круглолицый, дожевывавший что-то сержант. Увидав комбата, он скрылся, почти тотчас появился опять и рысцой, застегивая на ходу ремень, подбежал к Вергасову.

– Спал небось?

– Никак нет, товарищ капитан.

– А чего физиономия помятая?

Сержант пощупал ладонью лицо, словно проверяя, действительно ли оно помятое, – на самом деле оно было по-молодому свежим и гладким – и сказал:

– А это так, товарищ капитан… от усталости.

– От усталости. Знаем мы вашу усталость. Спать по ночам надо, сержант. Ясно?

– Ясно, товарищ капитан. – Сержант понимающе улыбнулся и зачем-то даже козырнул. Часовой тоже ухмыльнулся.

– Позови-ка старшего лейтенанта.

Сержант сорвался с места и, придерживая рукой звенящие на груди медали, побежал звать командира роты.

Вергасов полез за портсигаром, раскрыл его и протянул часовому.

– Закурим, что ли?

– Мне нельзя, товарищ капитан, – лицо часового приняло опять безразличное выражение.

– А ты на после-обеда. Бери, бери, не бойся. «Казбек», в штадиве вчера давали.

Боец осторожно, точно боясь запачкать другие папиросы, вынул одну и сунул за ухо.

– А тебе можно? – Вергасов повернулся к сидевшей на крылечке хитроглазой, краснощекой Марисе.

– Смиетесь, чи шо?

– Боишься, что румянец потеряешь? А?

Вергасов въехал в калитку и остановился над

Марисей.

– А ну вас, товарищ каштан! – Марися притворилась, что испугалась лошади, и слегка отодвинулась.

Вергасов наклонился и шутливо пустил ей дым в лицо.

– Замуж тебя, Марися, отдать надо, вот что. А то вот уйдем скоро, совсем скучно станет.

Марися прыснула и уперлась ладонью в потную лошадиную грудь – не подходи, мол.

– И не соромно вам, товарищ капитан!

– Ну ладно, принеси тогда водички.

Марися ловко повернулась на пятках и побежала в хату.

В калитку входил командир роты, любимец Вергасова, старший лейтенант Коновалов. Сталинградец, в прошлом моряк, до безрассудства смелый и прекрасно знавший, что за это ему многое прощается, он давно уже был бы в дивизионной разведке, если бы не Вергасов, который не отпускал его от себя. Коновалов был катастрофически ряб, что нисколько не мешало ему быть «первым парубком на селе» благодаря силе, ловкости и твердой вере в свою неотразимость.

– Старший лейтенант Коновалов прибыл по вашему приказанию, – отчеканил он, неторопливо поднося согнутую ладонь к правой брови и щелкнув шпорами, с которыми никогда не расставался, так же как и с тельняшкой и морским ремнем, – сочетание несколько забавное, но и девушкам и самому Коновалову весьма нравившееся.

Вергасов глянул на тельняшку.

– Опять?

– Поправился на деревенских харчах, не застегивается, – одними глазами улыбнулся Коновалов, показывая, что пытается, но никак не может застегнуть пуговицу воротничка.

– И бляха флотская.

Коновалов снова улыбнулся.

– Что поделаешь, не выдает ОВС ремня, сколько раз просил.

– А люди где?

– Работают люди.

– Работают?

– А как же. Вторую линию обороны делают. Я им лоботрясничать не разрешаю.

– И этот тоже работает? – Вергасов показал на проходившего по соседнему участку солдата с двумя ведрами в руках.

– Этот? – Коновалов стрельнул глазами в сторону солдата. – Так это же Качура. Вчера консервами отравился. Я ему освобождение дал.

– Ну смотри. – Вергасов наклонился к Марисе, которая давно уже стояла с кружкой в руке.

– Пойдешь за Коновалова, Марися? А?

– От пристали. Да берите вже воду…

Капитан с аппетитом выпил холодную воду и, возвращая кружку, сделал вид, что хочет схватить и посадить Марисю в седло. Марися расхохоталась и отбежала к крыльцу.

– Ох, боюсь, Коновалов, не вырвешься ты отсюда, – рассмеялся Вергасов и дружелюбно сбил пилотку с его головы. – Так, говоришь, работают?

– Работают.

– Пойдем, что ли, посмотрим? – Вергасов сделал движение, будто хочет соскочить с коня.

– Пойдем, чего же, – невозмутимо ответил Коновалов.

На самом деле коноваловская рота после тактических занятий поголовно отдыхала. И Вергасов знал это – он только что проезжал мимо второй линии обороны, и там ни души не было – и Коновалов тоже знал, что капитан обо всем догадывается, и оба они сейчас играли в игру, и обоим она доставляла удовольствие, так же как и без конца повторявшийся эпизод с тельняшкой и бляхой.