Чтение онлайн

— Если вы решили, Гонтарь, тянуть время и вынюхивать, что нам о вас известно, — напрасный труд.

Отправив его обратно в следственный изолятор, Куржиямский задумался. Задержка с дальнейшим допросом Гонтаря его нервировала, и он продолжал винить в этом Любовцева. Но все-таки в одном у них полное согласие: главное — это то дело, которое приоткрылось в показаниях Семеняка, и надо за него браться.

За те два дня, пока Гонтарь «соображался», была проведена тщательная проверка документов, которые находились в перечне Семеняка. Оказалось, что он ошибся только в одном случае, остальные

названные им одиннадцать операций были противозаконными. На второй день поиск был расширен, и нашли еще более двадцати таких же документов. Стало ясно, что здесь действовала целая группа крупных взяточников.

В этот день зашевелился Гонтарь: позвонили из следственного изолятора — просится грибастенький на допрос. Одна досада — до сих лор в Москву еще не доставлен из колонии главарь по тому делу с кражей часов Иван Нестеренко. Но ничего, можно будет, в случае чего, использовать его письмо…

День выдался солнечный, тихий. В высоком бледном небе самолеты медленно чертили мелом строгие линии. Такой день посредине зимы как бы хочет напомнить нам, что весна непременно придет. Куржиямский подумал об этом, возвращаясь после обеда в отдел, и вспомнил, что Лена просила его подать заявление на пионерлагерь для их сына. Вот это действительно весенняя примета, улыбнулся Куржиямский.

А в его кабинете, выходившем единственным окном во двор, было сумрачно, стекла были заморожены. Куржиямский раскрыл форточку прямо в высокое бледное небо и услышал музыку — жилец в доме напротив играл на рояле что-то печальное. Захотелось замереть, прислушаться к льющимся звукам, но в это время проскрипела дверь, и в кабинет втек Гонтарь, а за ним — конвойный.

— Всеволоду Кузьмичу добрый денечек, — Гонтарь разлапил свой ртище в улыбке от уха до уха. — Поговорить захотелось. Пора. Американцы говорят: время — деньги, а для меня время — это срок.

Форточка осталась открытой, и допрос начался под ту печальную музыку, отдаленно, неясно слышимую.

— Гляди, свадьба с музыкой, — глянув на форточку, усмехнулся Гонтарь.

Куржиямский захлопнул форточку:

— Еще, не ровен час, простудитесь тут у меня…

— Я, Всеволод Кузьмич, здоров как бык.

— А рак костей?

— Так вылечили же! — радостно воскликнул Гонтарь, осклабив громадный рот.

— Собираетесь снова толкать эту сказку?

— Не торопитесь, надо поговорить… — Он сразу стал сумрачным.

Заполнив формальные графы протокола, Куржиямский спросил:

— Выработали тактику?

— Ничего не вырабатывал, — повел головой Гонтарь. — В себя должен был прийти. И вы же, Всеволод Кузьмич, знаете меня — со мной вам нетрудно, что за мной есть, то я на стол вам и выкладываю. Помните?

— Что да, то да: вам со мной было не колко — промолчали о своем деле с изнасилованием, а я не спросил, так и кануло тогда это вонючее дельце.

— А что бы оно вам дало? Все, что в том деле было, уже перегорело и моим честным отбыванием в колонии покрыто.

Все же Куржиямский внес в протокол и то вонючее дело, подумав, что надо будет проверить, так ли уж честно отсидел Гонтарь и по тому делу? Теперь надо было переводить его из прошлого в настоящее. Главная трудность тут состояла в том, что Куржиямский еще

не знал, к каким конкретно преступным сделкам имел отношение Гонтарь; у него был пока только один официальный документ, относящийся к его деятельности в Донецкой области, — изъятая в министерстве бумага — наряд на предоставление двигателей спецавтобазе номер шесть и еще — листик из календаря, на котором рукой Гонтаря нарисован план дороги в Севидово и записаны две фамилии — Крупенский и Хвыля. И, наконец, было письмо Игоря из Риги, из которого видно, что они действуют в каком-то одном деле, но оба не имеют в нем самостоятельного положения. Фамилия Игоря установлена — Сандалов, но кто он и где он теперь, пока неизвестно.

— Догадываетесь, почему с таким почетом мы встречали вас во Внукове?

— Не совсем.

— Совсем не понимаете? Или не совсем понимаете?

— Не совсем понимаю.

— Тогда что же вам все-таки понятно?

— Ну… Раз встречали меня именно вы, значит, что-то, по-вашему, вы мне недовесили в прошлом. Или решили выяснить, почему я недосидел. А это я уже объяснил вашему подполковнику.

— Жалкая ложь, Гонтарь, это не объяснение. Нами установлено — ни в каком московском институте по костным заболеваниям вы никогда не лечились. Скажите-ка лучше прямо и ясно — кто вас выручил из колонии? Мы же все равно это выясним, наши люди уже изучают всю переписку по вашему делу, и не сегодня-завтра мы сами расскажем вам, кто вас выручил от наказания, но тогда на вас не распространятся блага чистосердечного признания, как это было по делу с кражей часов.

Гонтарь надолго замолчал. Ростовцева он назвать не мог. Если он откроет его, придется открывать и все с ним связанное, в том числе и то «золотое» дело с грузинами.

Куржиямский терпеливо ждал. Нестеренко писал ему из колонии, как Гонтаря сунул ему в часовое дело и потом выручил из тюрьмы некий человек, который по мелкому делу проходить не будет. Говорить о нем Гонтарь явно не хочет, может быть, даже боится. Попробуем сделать шаг в сторону:

— Вы Ивана Нестеренко помните?

— Как вы сказали? — встрепенулся Гонтарь. — Нестеренко? Понятия не имею.

— Нехорошо, Гонтарь. Рядом на скамье сидели.

— Прошу прощения, прошу прощения, — заторопился Гонтарь. — Вот как вредно не отбыть наказание полностью — все дело из головы вылетело. Помню, помню Нестеренко! Главный наш по часам…

— Расскажите, как вы с ним познакомились? И вообще как вы влезли в то дело с часами? Мы тогда это, к сожалению, не изучили.

— Что значит «влез», Всеволод Кузьмич? Не юридическое это выражение, на вас не похоже. Я вошел в то дело по сговору.

— По сговору с кем?

— Ну… с Нестеренко этим.

— Как это произошло? Где? Когда? Как вы узнали, что он есть на свете? Или наоборот, как он узнал, что есть вы? Только учтите, что впереди вас ждет очная ставка с ним.

Гонтарь молчал. Значит, очевидно, прав Нестеренко, что всунуло Гонтаря к нему в шайку и потом выручало его из колонии одно и то же лицо, и потому Гонтарь молчит и сейчас. А может, он в одном деле с тем человеком и сейчас? Куржиямский решил надавить на это больное для Гонтаря место: